Ловелас 3

13

Гвидо уверенно припарковался перед зданием телеканала NBC на Сансет, повернулся к нам с Полли.

— Приехали, босс, — сообщил итальянец, глуша мотор.

— Вижу, что приехали.

Я увидел в окно массивный козырёк входа с сияющими буквами павлиньего логотипа. Национальное телевидение. Империя, в которую я только что собирался запросто войти в своём черном смокинге на голое тело, с агатовой тростью и апломбом человека, который готов покорить мир.

— Нервничаешь? — спросила Адлер, достав из косметички зеркальце и разглядывая себя в нем с таким королевским видом, что это она идет на прямой эфир, а не я.

Сегодня на ней был строгий серый костюм с узкой юбкой до колен и маленькая шляпка-таблетка, сдвинутая на самую бровь — отрепетированный образ деловой женщины. Получалось хорошо. Облик дополняли умные глаза, хищно сжатые губы.

— Сама то готова? Когда ты рядом, мне прямо сильно легче.

— Кит, мне не привыкать, — она усмехнулась. — Я в тридцатых давала интервью трём разным газетам на одной вечеринке. И ни в одном из них не сказала правды.

— Старая школа.

— Лучшая школа.

Гвидо вышел первым, коротко осмотрелся — эта его привычка меня уже не удивляла, он разглядывал улицу как дозорный на минном поле. Потом пошел к двери Полли, открыл ее. Я уже выбирался наружу, картинно опираясь на трость — жалея, что публики нет от слова совсем. Над LA сгустились тучи, вот-вот должен был пойти дождик.

И вот тут мой маленький голливудский балет прервали.

Они выскочили из-за колонн справа от входа — одновременно, явно по сигналу. Пятеро или шестеро, не сразу разобрал. Молодые крепкие парни в куртках-ветровках, двое с бейсбольными битами, и впереди — высокий, худощавый, с длинным вытянутым лицом, большим носом и чёрными прилизанными волосами. Лицо мне что-то смутно напоминало, но мозг ещё не успел выдать ответ — он уже работал совсем в другом режиме и перешёл в тот самый режим, в который я его загнал ещё в молодости на тренировках по рукопашке, когда инструктор, бывший разведчик с не сходящей со щеки сеткой мелких шрамов, орал: «Думать будешь потом! Сначала — работать!»

— Ты, сукин сын! — заорал высокий, бросаясь на меня первым. — Ты опозорил мою невесту!

Он бежал размашисто, неправильно, выставив кулак перед собой — так бьют в школьных драках и в барах, где главное напугать, а не попасть.

Забыв про трость в руке, я сделал то, чему меня учили. Выдал передний прямой ногой в корпус. Всем подъёмом стопы, прямо в живот. С проносом.

Удар получился почти безупречным.

Высокий сложился пополам на лету, как будто в него на скорости врезался невидимый грузовик. Его отбросило назад метра на два, он неловко попытался выставить руку, чтобы смягчить падение, и приземлился на неё всей своей массой. Рука хрустнула. Некрасивый, очень нехороший звук. Такие звуки обычно слышат в приёмном покое травматологии. Высокий глухо завыл, скрючившись на асфальте.

Его приятели на секунду опешили — они явно не ожидали, что парень в смокинге так быстро сориентируется. Но эта секунда была всё, что требовалось Гвидо.

— Назад! Всем назад! — рявкнул он, выскачив из-за машины. И голос у него стал таким, какого я от него никогда не слышал — низким, густым, с той особой сицилийской интонацией, которая заставляет замереть даже тех, кто не понимает по-итальянски.

В его руке уже чернел револьвер. Не вытаскивал, не доставал — просто материализовался, как в фокусе. Ствол ходил медленно слева направо, охватывая всю группу, и по лицу Гвидо, обычно добродушному и чуть сонному, сейчас было написано что-то такое, от чего у меня самого пробежал холодок, а я вроде бы был на его стороне.

И — неожиданно — одновременно с Гвидо из сумочки Полли появился маленький изящный револьвер с перламутровой рукояткой. Дуло было направлено на ближайшего парня с битой.

— Мальчики, — сказала Адлер тихо, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в крике Гвидо. — Бросили палки. Быстро.

Парни побросали биты.

Высокий на земле всё ещё скулил, держа сломанную руку на весу. Остальные, пятясь, начали подтягиваться к нему — осторожно, не делая резких движений, не отрывая взглядов от двух стволов.

— Подняли дружка, — скомандовал Гвидо, и они послушно, как на дрессировке, подняли высокого. Тот застонал, выпрямляясь, и я первый раз увидел его лицо вблизи.

Что-то щёлкнуло в памяти. Что-то очень знакомое. Где же я это лицо точно видел…

— Валите отсюда — теперь уже скомандовал я

Парни быстро пошли прочь.

Тут из стеклянных дверей офиса NBC высыпалась охрана — трое здоровенных мужиков в тёмных костюмах, двое с увесистыми дубинками на поясе, третий, главный, без оружия, но с той особой служебной выправкой, которая выдаёт отставного военного или копа. Они бежали к нам, но добежать не успели — Гвидо уже невозмутимо прятал револьвер под пиджак, а Полли — в сумочку, словно просто доставала носовой платок и теперь убирала его обратно.

Я повернулся к охране с самым спокойным выражением лица, на которое был способен. Поправил бабочку и театрально опёрся на трость.

— Что случилось? — подбежал главный, тяжело дыша. — Мистер...?

— Миллер. Кристофер Миллер. Ничего не случилось.

Главный охранник перевёл взгляд с меня на брошенные биты, лежащие прямо у наших ног. У него было лицо человека, которому только что сообщили, что дважды два — пять, и попросили с этим согласиться.

— Точно?

— Точно, — я слегка улыбнулся, как улыбаются неразумным детям. — Молодые люди просто… неудачно пошутили. Один из них поскользнулся.

— И руку сломал? — скептически уточнил охранник.

— И руку, — согласился я. — Декабрь, зима. Бывает.

На улице, разумеется, никакого гололёда не было — стоял тёплый калифорнийский декабрь, пальмы качались на ветру, а ртутный столбик показывал градусов десять по Цельсию.

Главный охранник осмотрел меня, потом взглянул на Полли и Гвидо. И, видимо, решил, что за те сто пятьдесят в неделю, что ему платит NBC, разбираться в странностях гостей канала — не его работа.

— Как скажете, мистер Миллер.

Полли поправила шляпку, одёрнула юбку, и двинулась к дверям так, будто ничего не произошло. Высокие каблуки уверенно стучали по тротуару.

— Пойдёмте. У нас эфир.

Я покачал головой и двинулся за ней.

В холле NBC было прохладно. Много мрамора, много латуни, на стенах — фотографии звёзд в чёрно-белых рамках, под потолком — хрустальные люстры. Мы прошли через турникеты, и оказались в лифтовом холле.

Пока ждали встречающего, Полли присела мне на уши:

— Почему мы не вызвали полицию? — спросила она вполголоса. — У нас есть все основания. Групповое нападение. С битами. Это тянет на уголовное дело.

— Не хочу, — коротко ответил я.

— Кит, это серьёзно.

— Вот именно поэтому. Полли, послушай. Если мы сейчас вызовем копов, завтра во всех газетах будет заголовок: «Порнограф-издатель избивает жениха опороченной невесты». Да еще с его фотографиями из больницы. А нам не нужно ещё одно расследование. Нам не нужен ещё один скандал. Мы и так светимся как новогодняя ёлка на главной площади LA. Продажи рекордные. Тираж идёт нарасхват. Перед Рождеством надо притормозить — иначе общество, точнее передовая его часть, перестанет нас любить и начнёт ненавидеть.

Полли кивнула. Она понимала меня с полуслова — старая конспираторская школа не пропала даром.

— А про какую опороченную невесту он кричал? — вдруг спросила она, и я увидел в её глазах знакомый хищный блеск. — Кит, скольких ты уже успел опорочить?

— Уже потерял счет, — отшутился я.

Но внутри, под ложечкой, сосало уже довольно ощутимо. Лицо высокого никак не хотело уходить из памяти. Длинный нос, вытянутый овал, этот итальянский профиль… где же я его видел? Может, в газете? Или по ТВ?