Страница 19 из 919
На следующий день ни свет ни заря я оказалась под сводами Балтийского вокзала.
Ровно в шесть пятнадцать электричка тронулась с места, и за окнами начали сменяться дорожные пейзажи. Колеса мерно постукивали. Меня усадили между Гелей и Аней. Напротив расположился Мартин, слева от него Люда вставила в уши «капельки» плеера и мрачным невидящим взглядом уставилась в окно — наверное, готовилась к ритуалу.
Интересно, что слушают, собираясь проделать прореху в ткани мироздания? Вагнера? «Раммштайн»? Нежных перуанских индейцев?
Ксения, как обычно, заняла место по правую руку от Мартина. Как стало заметно впоследствии, она настолько часто оказывалась справа от Мартина, что это нельзя было назвать случайностью.
Я, не поднимая глаз, долго разглядывала обувь Ксении. Классные ботиночки, между прочим, я бы от таких тоже не отказалась… Из темно-синей замши, аккуратно отстроченные толстенными нитками, как-то необычно и стильно зашнурованные, на белоснежной подошве… Даже удивительно, как такая белизна могла сохраниться… магия, наверное…
Когда выносить чужие взгляды стало более невозможным, я подняла глаза.
Они все улыбались мне: погодница Люда — отрешенно, словно бы тому, кого она видела сквозь меня, Ксения — ласково, Мартин — победительно и с легким бездумным весельем, как, должно быть, улыбаются над стреноженным мустангом или застреленным оленем.
От этого веселья мне вновь стало не по себе, и, наверное, некая смута отобразилась на моем лице, потому что Мартин перестал улыбаться, взял мои холодные руки в свои теплые и произнес:
— Все будет хорошо.
Я пожала плечами и беспечно ответила:
— Знаю.
5
Туман в Александрии стал незабываемым. Он появлялся в виде двух тонких струй, вытекавших прямо из раскрытых ладоней туманной ведьмы.
В центре заросшей поляны высился мраморный, в старческих пятнах и трещинах постамент. Статуя, для которой постамент был когда-то изготовлен, сгинула во времени, и теперь на нем, широко раскинув руки, стояла Люда — с распущенными волосами, в длинной хламиде, которую она достала из рюкзака… только смотрела она не на Рио-де-Жанейро, а в небо. Сизо-белые струи ненадолго поднимались вверх, затем опадали и слоями стелились по сырой земле; не сразу, но через несколько минут они начинали растворяться, превращаясь в привычную глазу утреннюю дымку. Эта первоначальная неоднородность и слоистость выдавала искусственное происхождение тумана, но я все равно впечатлилась.
Все были со мной ласковы и приветливы, даже Ангелина.
Укоряя себя за слабоволие, я все-таки заглянула под ее магическую вуаль. В колдовской среде такой поступок считается неприличным — все равно что заглянуть даме под юбку. К собственному прискорбию, я никогда не приближалась к совершенству, а такой порок, как любопытство, и вовсе поработил меня с младенчества.
Ничего особенного под вуалью не обнаружилось, хотя я была готова ко всему — к отсутствию глаза или носа, к чудовищному шраму или проваленному рту. Ну да, черты лица у Ангелины не обладали ни правильностью, ни особым изяществом, однако располагались на нужных местах и присутствовали в полном объеме.
И все же мне показалось, что я понимаю, к чему эта маскировка.
Обычно свет души, пробиваясь изнутри, накладывает на лицо человека чары, связующие черты лица между собой, и если душа сильна, то на деле сумма оказывается существеннее, чем теоретически могли бы дать слагаемые. У Ангелины же глаза, рот, нос, скулы, подбородок существовали будто отдельно друг от друга. Как будто нечему было объединить их в единое целое, и там поселилась пустота. Обнаружив подобную пустоту, я невольно подумала о душевной болезни и содрогнулась. Некоторое время мне было страшно смотреть на Ангелину даже в вуали. Так тебе и надо, любопытная Варвара, отругала я себя. Не хочешь видеть неприятное — не лезь туда, куда тебя не приглашают.
И вообще Ангелину стоило не пугаться, а пожалеть.
Можно подумать, она добровольно захотела родиться такой.
Популярная теория гласит, что все люди равны, но это не относится к подъемным, выдаваемым нам судьбой при рождении. Действительно уравнять людей можно только в сердце — этому правилу научила меня мама. Поэтому я строго-настрого запретила себе вспоминать истинное лицо Гели и постаралась привыкнуть к ее искусственному облику.
Тем более что виделись мы теперь часто.
После Александрии Мартин и его подруги то и дело приглашали меня на разные удивительные мероприятия. Они будто демонстрировали свои возможности, показывая: вот мы можем так, а можем и эдак. Меня обволакивали заманчивыми фокусами, головокружительными трюками — как шелковым коконом, с каждой встречей наматывая все новые и новые нити.
Иной раз казалось, что старшие ведьмы играют со мной как с новой куклой или с котенком — милым, но несмышленым. В их отношении иногда проявлялось что-то снисходительное.
Ксения как-то увидела меня после дождя. Накануне я работала допоздна, а утром умудрилась почти проспать начало занятий. Выскочив из дома в спешке, я оставила зонт на тумбочке в прихожей, хотя и успела услышать по радио предупреждение о надвигающемся шторме.
Небесная вода бесцеремонно обрушилась на меня, стоило мне покинуть вестибюль метро. Как это обычно случается, общественный транспорт в то утро решил поиграть в динозавров и вымер как вид. Автомобили в ореоле брызг пролетали мимо на третьей космической скорости, и несколько кварталов мне пришлось пробежать под проливным дождем. В вестибюль института я ворвалась как степной сайгак, но все равно опоздала к началу пары. Раздосадованная, запыхавшаяся, промокшая до нитки, я поплелась в институтскую столовую, где и встретилась с Ксенией, которая сочувственно поцокала языком, прищурилась, замысловато щелкнула пальцами и сотворила изящное заклинание деликатной сушки.
Приятное тепло охватило все мое тело, от одежды повалил легкий парок, а когда Ксения еще раз щелкнула пальцами, мокрая коса вдруг расплелась сама собою. Заклинание разглаживания, наложенное впопыхах этим ужасным утром, соскользнуло на пол как шелковый платок. Кудрявые от природы волосы немедленно показали свой норов и раскинулись по плечам крутыми завитками.
Ксения долго разглядывала меня удивленным и веселым взглядом.
— О! Да ты у нас настоящий Барашек! — произнесла она наконец, протянула руку и ласково погладила по кудрям.
С ее легкой руки и остальные ведьмы Мартина стали звать меня Барашком. Не могу сказать, что это прозвище пришлось мне по нраву, но я побоялась выглядеть обидчивым ребенком, ведь новые знакомые были гораздо старше — приходилось соответствовать их уровню. Только сам Мартин никогда не использовал новое прозвище, и я находила в том признак безусловного благородства его души.
Отношения с Мартином складывались не совсем предсказуемо. С одной стороны, он оказывал достаточно традиционные знаки особого внимания, с другой стороны, проделывал это столь непринужденно, столь изящно, что иногда я призадумывалась, не воображается ли мне то, чего нет на самом деле. Как знать, может, такими произрастают хорошие манеры на берегах Балтийского моря? В то же время он на меня смотрел. И вовсе не так, как на своих верных ведьм. Как сказала бы Ангелина, он на меня пялился. Я постоянно встречалась с его взглядом — заинтересованным и в то же время напряженным… иногда даже каким-то несчастливым. Будто он производил в уме некие сложные подсчеты, а они никак не сходились, чем мучили его изрядно.