Моя умница

Тишину этого потустороннего пляжа, застывшего где-то в безвременье между мирами, не нарушало ничего, кроме шума волн, неустанно накатывающих на берег, и лишь спустя целую вечность капитан немного отстранился и, обняв мое лицо ладонями, глухо шепнул:

- Неужели ты... Действительно простила меня, любимая?

- Мне не за что тебя прощать, глупый... ведь ты ни в чем не виноват... и никогда не был, - я накрыла его руки своими, чувствуя, как сердце снова и снова разбивается от его виноватых глаз и горько изломленной линии красивых губ.

- Снова глупым зовёшь, - он грустно улыбнулся, наклоняясь и оставляя ещё один невесомый поцелуй на моем виске, - Но в этом ты права, златовласка. Всегда была права. А я был слишком гордым и упрямым, чтобы признать это... и причинил тебе так много боли...

Я больше не могла это слушать.

- Прекрати! - вскинув на него строгий взгляд, я прижала ладонь к его мягким губам и приказала, - Прекрати винить себя, слышишь? В том, что случилось с нами, не было твоей вины! Во всем виноват злой рок и стечение обстоятельств, но не ты... Не ты. И я... Я бы, не раздумывая, согласилась снова пройти весь этот путь, лишь бы только... он привел меня к тебе, родной.

И снова кто-то другой произнес эти слова моими губами.

Капитан вздрогнул, прикрыв глаза, и на миг застыл, глубоко дыша, словно мои слова были всем, что он желал услышать всю эту бесконечную вечность, что мы были в разлуке, а затем, властно сжав мой подбородок сильными пальцами, порывисто впился в мои губы таким отчаянным поцелуем, что у меня земля ушла из-под ног и мне пришлось обхватить его за плечи, чтобы на них устоять.

Порывистый... Горячий... Безбашенный.

Чонгук всегда таким был... Во всех жизнях, во всех временах...

И всегда так на меня влиял... в каждой из жизней, в любом из миров.

Как ураган, как шторм, как неистовый, необузданный, своевольный ветер, он срывал с губ поцелуи, когда ему самому заблагорассудится, никогда не спрашивая разрешения, и сбивал с ног, заставляя падать... прямо в свои распахнутые объятия.

- Ты всегда была слишком добра и великодушна к такому отпетому бандиту, как я... Но я виноват. Так сильно виноват перед тобой, златовласка... - с трудом оторвавшись от моих губ, прохрипел он, прижавшись к моему лбу своим - лихорадочно горячим, - Целой вечности не хватит, чтобы вымолить твое прощение, хоть ты и говоришь, что меня не за что прощать. Но я сам себя не могу простить за все, что случилось по моей вине, и, клянусь тебе, всю эту бесконечную вечность я буду искупать свою вину, делая абсолютно все, чтобы ты была счастлива. Хотя нет... уже не я. Все свои шансы сделать тебя счастливой я давным давно упустил... Но он... Он... Будет это делать намного лучше, чем я. И никогда не причинит тебе той боли, что я причинил...

- Чонгук, прошу тебя... - давняя заиндевелая боль пронзила сердце ледяной стрелой, как предчувствие чего-то непоправимого, но он, как и когда-то давно, успокоил все мои страхи ласковым полушепотом в самые губы:

- Тшш, любимая... Все хорошо. Не волнуйся больше ни о чем. Любовь всегда найдет выход, ведь для нее не существует никаких преград... Ни время, ни расстояние, ни даже сама смерть не смогут встать у нее на пути... и мы с тобой - тому подтверждение. На нашу долю выпал тяжкий жребий... но все уже позади... Я нашел тебя. Я тебя вернул. И снова заставил в меня влюбиться, украв твое гордое неприступное сердце. Но теперь... Пришло время двигаться дальше...

- Но... как я могу оставить тебя позади, родной?.. ты же... Вся моя жизнь... Моя душа... Мое все... Без тебя меня просто... нет... - прошелестела я едва слышно, дрожащими пальцами цепляясь за полуночный бархат плаща на его плечах и чувствуя, как глаза заволакивает солёной пеленой, с ужасом замечая, что ткань этой реальности идёт рябью и начинает дрожать, постепенно снова растворяясь в становящемся все гуще тумане, неумолимо наползающем с океана.

Чонгук порывисто притянул меня к своей груди, мягко поцеловав в висок, и его голос показался мне совсем глухим от обуревающих его чувств, когда он выдохнул мне куда-то в волосы, словно не мог заставить себя сказать мне это, глядя в глаза:

- Я... отпускаю тебя, любимая. И ты должна отпустить наше прошлое. И меня... Пусть все, что было, останется в прошлом и больше не травит тебе душу... Пришло время навсегда перевернуть эту страницу.

- Нет... - сорвалось с моих губ словно само собой и я вскинула голову, с ужасающей ясностью понимая, что наше с ним время утекает стремительнее, чем песок сквозь пальцы, лихорадочно ища хоть что-то, что заставит его передумать и позволить мне остаться с ним, но, словно прочитав все это в моих широко распахнутых глазах, подернутых солёной дымкой, капитан лишь горько улыбнулся, невыносимо нежно погладив меня по щеке и все так же не выпуская из крепких объятий, но его голос был тверд и неумолим, когда он произнес:

- Тебе уже пора уходить, златовласка. Поверь мне, если бы это было в моей власти, я бы никогда тебя больше не отпустил, но... это место не предназначено для живых и тебе нельзя надолго здесь задерживаться... тем более... Он ждёт тебя на той стороне. И он будет любить тебя так же сильно и безоглядно, как я, но больше... не совершит моих ошибок.

С ним ты... будешь очень счастлива, любимая... Я обещаю тебе. Обещаю.

- Вы с ним... абсолютно одинаковые. Так любите давать обещания... - прошелестела я, чувствуя горячую солёную влагу на щеках и невесомые прикосновения к ним некогда самых любимых на свете губ в попытках ее стереть.

- Это обещание я сдержу, малышка. - горячо прошептал капитан, целуя мои скулы, лоб, виски и согревая теплым дыханием влажную от слез кожу, - Во что бы то ни стало сдержу. А теперь иди. И помни, что я всегда буду любить тебя. Больше жизни... - последние слова он выдохнул мне в губы прежде чем накрыть их долгим отчаянным поцелуем, и я схватилась за его руки, обхватывая широкие запястья дрожащими пальцами в последней, хоть и заранее обречённой на провал попытке удержать, не дать уйти, но уже знала, что проиграла эту битву.

Нет, не уходи, не покидай меня! Только не снова!..

Билось в сознании раненой птицей, и сердце буквально рвалось наружу в отчаянной попытке удержать его рядом, но я чувствовала, что это сердце принадлежало той, другой Розэ, больше всего на свете желающей остаться здесь, с ним, несмотря ни на какие предостережения.

Но океан был неумолим.

Он звал его - и этот зов становился все настойчивее по мере того, как туман сгущался, стремительно становясь практически сплошной молочно-белой пеленой, и мой слабый шепот уже не мог перекрыть рокот седых волн... Не зря моряки раньше верили в то, что самых лучших из них океан навсегда забирает себе,

ведь... так безумно их любит, что не отпускает...

А мне... Снова пришлось отпустить, и, подавив горький, как морская соль, всхлип, я, наконец, разжала дрожащие пальцы, позволяя синему бархату длинного плаща выскользнуть из них, как воде, и, невыносимо ласково коснувшись моих губ в последний раз, мой любимый капитан бесследно растворился в золотом закатном свете и шуме волн, оставив после себя лишь мерцающий туман, в котором больше не было даже ветра, и соленое море, расплескавшееся по моим ресницам.

И с его уходом мне показалось, что я... снова умираю на залитой дождем палубе давным-давно сгоревшего корабля. Эта агония все длилась и длилась, заставляя меня задыхаться и кусать губы от невыносимой боли, но... когда мне стало казаться, что я просто больше не выдержу... белое полупрозрачное облако вылетело из моей груди и устремилось вслед за ним... забрав с собой всю эту давнюю, невыплаканную, жестокую боль, которой больше не было места в моем сердце, так же бесшумно растаяв в тумане золотистой пыльцой...