Танго с Пандорой

Бандера (исп.) — знамя, архаичный термин XVI века

]. Он, как и его группа, были из Испанского легиона.

— Я хочу говорить с вашим командиром без свидетелей, — сказал Иван.

— Los novios de la muerte [

(исп.) — это женихи смерти (прозвище легионеров)

]! — воскликнул один из бойцов, узнавший шеврон в свете фонарика.

— Выйдите, — велел Марио.

Когда два разведчика, зашедшие с ним в палатку, вышли, Марио встал перед братом на колени и обнял его.

— Не верю своим глазам, — пробормотал он. — Что делаем?

— Лицо мое они не запомнят. Тащи меня в свой штаб. Там свяжемся с Центром и примем решение, куда дальше. Главное, чтобы твои орлы меня не пристукнули по дороге.

Вернулись они поздним вечером следующего дня. Марио отвел Ивана к себе в квартиру, велев своим бойцам держать рот на замке.

Квартира ему досталась после сбежавшего из Мадрида офицера-франкиста. Две комнаты с окнами с видом на старинный книжный магазин, который напоминал ему об Иде и работе в типографии на Петровке в Москве, когда все еще не началось для Григория Крата, да и для Ивана.

В большой ванной комнате с чугунной ванной на львиных золотистых лапах Иван отмылся, побрился. Марио перебинтовал ему руку. Усадил напротив себя на кухне с деревянным высоким буфетом и громоздким столом, выскобленным совершенно по-деревенски. За этим столом Иван ел хлеб, политый оливковым маслом, вяленое мясо и теперь выглядел привычно бодрым и полным энтузиазма.

С улыбкой на сухом жестком лице он рассказал, что его отозвали из Финляндии внезапно, тогда, когда все шло успешно, несмотря на провал и предательство нелегального резидента в Хельсинки.

— И сразу же арестовали. Нет, не было проверки, опросов, меня просто арестовали и поместили во внутреннюю тюрьму на Лубянке.

— Что тебе предъявили?

— Спросили, о чем я думал, когда без согласования с Центром подставился под вербовку финской контрразведки. Доходчиво объяснили, что всему виной мои шкурные интересы. Объяснили, как тяжело жилось советским гражданам в то время, когда наша семья шиковала в Аргентине. Ты же помнишь, как мы «шиковали»! Настолько, что вынуждены были бежать в Россию, чтобы не пойти по миру. Обвинили в предательстве. Что я мог предъявить? Шифровки из Центра, тут же уничтоженные после получения, в которых меня уж, во всяком случае, не осуждали за ту вербовку, а просили продолжать активную работу? Донесения из Финляндии, которые поступали от меня буквально пачками, хранятся за семью печатями в Разведупре. Если бы следователь запросил, если бы ему их дали, если бы Берзин поучаствовал в моей судьбе… Но я не знал, не арестован ли он сам.

— Он сейчас здесь, в Испании, главный советник.

— Это хорошо, — обрадовался Иван. — Я боялся за него.

— Били? — спросил Марио, догадываясь, какой ответ услышит, и не желая это слышать.

Иван промолчал.

— Да если бы и не был он арестован. Лезть Яну Карловичу на рожон нельзя — на нем судьбы остальных разведчиков, огромной агентурной сети, раскинутой по миру. Все подвергнутся опасности, случись что с их куратором и наставником в лице Берзина. Многие тогда попадут под подозрения. Их легко свяжут вместе в одну шпионскую вредоносную подпольную организацию, действующую против Советского Союза.

Марио понимал, о чем брат говорит, сам один из тех, кто пострадал из-за ухода Берзина с поста начальника Разведупра.

— И как же ты выбрался?.. Я тебе, наверное, поломал твои планы нашим ночным налетом.

— С учетом моего ранения вряд ли. Я торчал там с этой группой уже вторую неделю. Никакой полезной информации, никаких перспектив ее получить. Как я вернусь, если ты ухлопал всю мою группу? Ты явился как избавитель, — он рассмеялся. А затем, помрачнев, переспросил: — Как выбрался, спрашиваешь? Думал, там и останусь. Привели на допрос, а меня встретил не следователь, а Сергей.

Марио отчего-то сразу вспомнил Сергея — сотрудника Коминтерна, который выходил с ним на связь в Стамбуле. Тогда он был сотрудником Коминтерна. Марио попросил Ивана описать его внешность, и сомнений не осталось. Он самый. Иван не удивился расспросам.

— Этот Сергей сказал, что я похож на своего брата, то бишь на тебя. Ты знаешь его?

— Встречались мельком в двадцать втором или двадцать третьем году. Похоже, он ангел-хранитель семейства Кратов. И в чем заключалось его предложение? Впрочем, догадываюсь. Война в Испании стала для многих из нас хорошим или, как в твоем случае, единственным выходом. Так?

Иван развел руками.

Когда Сергей сказал ему, избитому и уже начавшему терять надежду очиститься от несправедливых обвинений и остаться в живых, что нужны испаноговорящие спецы, причем у Ивана есть хорошая перспектива оказаться в рядах фашистов Франко, приехав туда из Финляндии добровольцем, он недолго думал.

…Его выпустили из внутренней тюрьмы НКВД через два дня, небритого, растерянного. Он добрался до родительского дома, который им дали в другой подмосковной деревне, когда пришлось имитировать их преследование ОГПУ после «участия» Ивана в Кронштадтском мятеже и бегства за кордон.

Речка рядом с домом, сосновый бор на холме… Вечером, когда Иван добрался до деревеньки, стволы сосен стали розовыми от красного закатного солнца. Все казалось нереальным, декорацией в театре, а реальность — камера, разорванная рубашка с кровью на вороте и желание бороться за идеи всемирной революции и дальше. Он вышел из тюрьмы злой, как бык, которого раздразнили красной тряпкой.

Дома лег спать в дальней комнате на скрипучую панцирную кровать с шишечками на спинках и проспал почти сутки. Родители ни о чем не пытались его расспрашивать. К середине следующего дня Ивана с трудом растолкала мать, когда за ним прибыл нарочный с депешей из Разведупра с приказом явиться немедля.

Ему не дали и дня побыть дома. Отправили на ускоренные курсы по радиоделу и для обучения шифровальной работе. Затем сразу же в Финляндию, а оттуда в Испанию в подразделение Фаланги, куда он направился вместе со штабс-капитаном Глебовым. Тот, правда, попал в другое подразделение и до сих пор там оставался.

К Берзину Ивана пришлось везти в фургоне для соблюдения конспирации. У Яна Карловича он брата и оставил. Дальнейшей судьбой его не интересовался. О таких вещах не принято расспрашивать, даже если речь идет о близких людях. То, что положено знать, ему и так скажут.

В конце 1936 года Франко предпринял наступление на Мадрид. Еще в октябре его войска приблизились к предместьям Мадрида. Правительство республиканцев перебралось в Валенсию, в том числе и Берзин со своим штабом. Но Франко тогда провалил наступление, даже несмотря на помощь подразделений немецкого легиона «Кондор».

Марио еще до Нового года успел получить легкую контузию, и мелкий осколок оставил ему метку на память об Испанской войне на лбу, над правой бровью, когда он с группой, пытаясь заложить взрывчатку под мост, нарвался на засаду. Мост подорвали через два дня.

Марио оставался в Мадриде, хоть штаб и переехал, и, пока отлеживался в квартире франкиста, разные мысли лезли в голову.

Он остро осознал в эти дни: война надоела, Испания надоела, претит тащить большинство республиканцев за шкирку к победе, если они сами толком не знают, чего хотят. Надеются, что за них все сделают другие.

Думал он и о брате. Такая судьба могла ждать и самого Марио. Выдержал бы он тюрьму и несправедливость? А если бы случилось, если бы вот так же освободили и снова отправили служить Родине верой и правдой, не возникло бы у него желание бросить все и исчезнуть, раствориться в мировом пространстве? Он бы смог скрыться…