Танго с Пандорой

— С вами тяжело, вы слишком прозорливы, — заметил Берзин, довольный, что когда-то ухватился именно за кандидатуру Григория, хотя были и другие. Ян Карлович всегда считал, что одних навыков, как и где добывать информацию, как делать это максимально конспиративно, катастрофически мало, если нет вот такого дара прозрения, сложившегося из опыта, интуиции, аналитического склада ума. Как у Шерлока Холмса — выводы кажутся волшебством, если не начать объяснять, на чем они строились. Порой на эфемерных вещах, но в сумме они складываются во вполне конкретные вещи и, как правило, безошибочны. Григорий в полной мере обладал этим даром. — Имейте в виду, я вам ничего не говорил… Просто ваши родители наверняка переживают. Иван пошел служить на флот за месяц до событий. Пропал без вести. Они, возможно, считают его убитым…

— Неужели были агентурные донесения о начале мятежа? Почему не предотвратили?

— Были проблемы, были осложнения… — уклончиво ответил Берзин. — Солдаты не доверяют чекистам, а в то же время руководство ГПУ считает, что, работая в тесной связке с крестьянской армией, озлобленной на крайние меры, принимаемые руководством для спасения страны, сотрудники Особого отдела могут в какой-то момент принять сторону солдат. Есть серьезная опасность мятежа. Поэтому Особый отдел теперь больше военно-милицейская структура. Их лишили права арестов и ведения предварительного следствия. Так-то. На данном этапе это, может, обоснованно, но в случае ведения войны ИНО не будет справляться, тем более армейская сфера — специфическая, а сотрудники закордонной разведки, к тому же политической, все-таки слишком другие, нет понимания всех нюансов. Впрочем, пока есть и плюсы — относительная лояльность оперативных сотрудников, проводящих опросы вернувшихся разведчиков.

В кабинете на Лубянке все происходило обыденно и рутинно. Для оперативника ИНО, но не для Григория, который, впрочем, понимал, что работа контрразведки оправданна. Где гарантия, что вернувшийся разведчик не был перевербован западной разведслужбой? В случае с Григорием Кратом, еле унесшим ноги после провала части разведывательной сети во Франции, это могло быть вполне вероятным. Что, если на самом деле его тогда в Марселе арестовали? Ведь только с его слов известно, что он ушел от наружного наблюдения, избежал ареста и, перейдя на нелегальное положение, покинул Францию. Вывести его на чистую воду могли только длительные опросы, сбивающие с толку вопросы — повторяющиеся, монотонные, многочасовые, да и, чего там говорить, унизительные… Ведь Григорий был убежден в своей порядочности. Оставалось только убедить в этом сидевшего напротив товарища, представившегося Николаем Петровичем, хмурого, усталого, с пепельными кругами заядлого курильщика под синими упрямыми глазами, бритого под Котовского, но довольно молодого.

Уже в десятом часу вечера, когда расспросы, а вернее, допрос, длился уже четвертый час, оперативник вдруг сказал:

— А вы знали, что поручик Борисов полгода назад завербован французской контрразведкой?

— Не знал, — удивившись, но не подав виду, ответил Григорий.

— Вот ваша шифровка о том, что вы не намерены вербовать Борисова, — оперативник протянул ему через стол лист бумаги с вклеенными полосками шифровки. — Вы кого-то покрываете, не желаете говорить? Это ведь начальник Разведупра настаивал на проведении вербовочного подхода, не так ли? Почему вы не хотели сближаться с Борисовым? Что вас насторожило?

— Ничего конкретного, интуиция, если хотите. Если бы было что-то более весомое, я бы доложил в Центр свои соображения.

Он пожал плечами, чувствуя, что опрос утекает не в то русло, а туда, где сильное течение, которое уже тянет его неумолимо, и где множество острых подводных камней. Григорий опустил голову и рассматривал мыски своих лакированных ботинок, покрытых московской въедливой пылью. Пытаются получить его показания против начальника?

— Мне бы такое чутье, как у вас! — неожиданно сказал оперативник. — За вас активно вступаются и Зейбот, и Берзин, и Сергей, который встречал вас в Стамбуле. И собственно, ваш отчет у нас не вызывает нареканий.

— Сергей ведь сотрудник Коминтерна? — не удержался от вопроса Григорий.

— Можно и так сказать, — хмыкнул оперативник.

Он еще задавал незначительные вопросы, которые только подтверждали данные из отчета Григория Крата, но уже без энтузиазма.

В этот же день, вернее, ночью, Николай Петрович отпустил Григория Крата восвояси.

Берзин, когда Григорий снова, со всеми конспиративными предосторожностями, пришел на Гоголевский, сказал, что в самом деле, уже когда Крат перешел на нелегальное положение, пришла информация от ИНО о контактах Борисова с французской контрразведкой.

1925 год, РСФСР, г. Москва

— Мы сейчас готовим справочник по вооруженным силам Франции, по обучению и тактической подготовке германской армии, о службе связи в германской армии, об экономической и военной мощи Италии.

Берзин докладывал Ворошилову об информационно-аналитической работе Разведупра РККА, о которой он заботился особо, считая, что это одно из самых важных направлений. Доводить до сведения красных командиров и руководства страны все это — значит, создавать объективную картину тех сил, что окружают Советскую Россию, клубятся и сгущаются. Он это понимал как никто другой, потому что к нему стекались все ручейки источников, создавая полноценную информационную реку, прозрачную и понимаемую однозначно, без иносказаний. Слишком разные источники, слишком независимые друг от друга, находящиеся на разных континентах, а информация в ключевых моментах схожа как под копирку.

Климент Ефремович Ворошилов, недавно назначенный наркомом по военным и морским делам СССР, и член политбюро ЦК ВКП(б), в прошлом член Реввоенсовета при штабе Первой конной армии, человек невысокий, но крепкий, большой любитель спорта и здорового образа жизни. При нем подчиненные не решались закурить, мог без церемоний вырвать папиросу изо рта. Он ходил пешком по десять километров в день.

Однажды неподалеку от его дачи, возвращаясь из конспиративного загородного дома, где встречался с агентом, отправляющимся в Японию, Берзин увидел идущего по обочине Климента Ефремовича. Ян Карлович хотел было попросить своего водителя остановиться, чтобы предложить подвезти Ворошилова, но увидел в нескольких десятках метрах впереди на перекрестке служебную машину наркома.

Берзин его запомнил на похоронах Михаила Фрунзе — шинель до земли, шашка на боку… Ворошилов жил на территории Кремля, здесь же и работал. Тимур и Татьяна, дети Михаила Фрунзе, с которым дружил Ворошилов, после недавней смерти Фрунзе на операционном столе, воспитывались в семье Ворошиловых. Такая традиция была у старых большевиков. К тому же у Ворошилова детей не было, они с женой воспитывали мальчика-сироту.

Кто-то считал наркома недалеким — он и в самом деле не имел образования. Но Берзин знал, что именно при Клименте Ефремовиче начались модернизация армии и оснащение ее оружием и техникой. Несмотря на вспыльчивый, задиристый характер, на который, возможно, повлияло то, что его сильно избивали в Крестах после ареста за революционную деятельность, с тех пор он страдал сильными головными болями, он умел слушать и вникал, когда говорили толково и по существу. А Берзин, поработавший в молодости некоторое время учителем, всегда излагал внятно и доходчиво.

Именно Ворошилов вместе с Дзержинским поддержал кандидатуру Яна Берзина на должность начальника Разведупра, когда количество неудач военной разведки стало настораживать Политбюро. К тому же Зейбот и сам не держался за свою должность.