Сделка равных

Мэри появилась в дверях около девяти, с тетрадью под мышкой и чернильным пятном на большом пальце правой руки, которое она явно пыталась незаметно прикрыть манжетой.

— Миледи, вы просили показать упражнения.

— Показывай.

Она положила тетрадь на край секретера и отступила на шаг, и по тому, как она сцепила пальцы, я поняла, что волнуется, хотя старается этого не показывать. Тетрадь была исписана плотно: строки упражнений на нажим и наклон, отдельные буквы, потом слоги, потом слова. Первые страницы были угловатыми, буквы прыгали как попало, к середине почерк выровнялся, обрёл характер и стал узнаваемым, но ещё был непригоден для делового письма.

— Хорошо, — сказала я, листая тетрадь. — Нажим ровный, буквы не заваливаются. Вот здесь, — я указала на строчку, — «р» пишешь слишком открыто, похоже на «п». Это надо исправить.

— Да, миледи. — Она помолчала. — Я ещё кое-что принесла.

Она вытащила из-за тетради сложенный листок и протянула мне. Я развернула его. Три строки, написанные под диктовку, судя по содержанию — отрывок из какой-то книги. Почерк медленный, это чувствовалось по нажиму, две ошибки, пропущена буква в слове, но слова были разборчивы, строки держали прямую линию.

— Кто диктовал?

— Мисс Эббот.

— Две ошибки. — Я ещё раз просмотрела листок. — Ты отлично справляешься.

Мэри радостно кивнула, забрала тетрадь и листок и поспешила к себе — сегодня она намеревалась наконец приступить к «Эвелине» Фанни Бёрни, которую я вручила ей накануне вместо «Удольфских тайн», со словами, что Эмили Сент-Обер своё отстрадала и пора познакомиться с героиней, у которой неприятностей не меньше, но характер покрепче.

Я же взялась за почту.

Писем было шесть. Первым лежало приглашение от леди Каупер на музыкальный вечер в четверг — плотная кремовая бумага, вензель, запах фиалковых духов, которые графиня употребляла с щедростью. Второе — от графини Фейн, она звала на воскресный обед, обещая общество приятное и немноголюдное, что в устах графини означало человек двадцать пять, не больше. Третье — от леди Гилл, приглашение на прогулку в Гайд-парке в субботу после полудня. Четвёртое — от миссис Фокс, на чай в среду, с припиской, что будет ещё одна дама, с которой миссис Фокс очень хотела бы меня познакомить, и имя этой дамы намерено не упоминалось, что само по себе было приглашением задуматься. Пятое — от леди Мельбурн, коротко и без лишних слов: «Жду вас в пятницу к ужину. Л. М.» Три слова и инициалы, но три эти слова от леди Мельбурн значили больше, чем иное развёрнутое послание на двух страницах. Шестое — от Эстер Стенхоуп. Никаких церемоний, никакого светского глянца: «Леди Сандерс, приходите в воскресенье после обеда. Буду дома. Э. С.» Я перечитала дважды, не столько из-за краткости, сколько из-за того, что приглашение от Эстер Стенхоуп было последним, чего я ожидала после нашего разговора на балу у леди Каупер.

К одиннадцати часам, когда счета были разобраны, а ответы на письма написаны миссис Грант, появившаяся с подносом, забрать пустую чашку из-под кофе, сообщила, что прибыла леди Уилкс и ожидает меня в гостиной.

Леди Уилкс сидела в кресле у камина с видом человека, который пришёл не в гости, а с донесением, и донесение это не терпит отлагательства. Перчатки она уже сняла, шляпку передала Джейн, веер держала в руке и обмахивалась им с нервической частотой, которая у неё всегда означала: новости жгут.

— Ваш муж, — она понизила голос, хотя в гостиной нас было двое, — вчера явился в Оперу. В субботу, как вы знаете, это самый модный вечер, партер набит битком, ложи заняты, и все смотрят не столько на сцену, сколько друг на друга. Виконт прибыл уже в состоянии, которое деликатнее всего можно было бы назвать «не вполне трезвым», а честнее никак не назвать в приличном обществе. Занял чужое место в бельэтаже, перепутав ярус, долго выяснял отношения с владельцем ложи, неким сэром Реджинальдом Пратом, человеком терпеливым, но не до бесконечности. Прат в конце концов велел лакею проводить виконта куда следует, и лакей исполнил это с такой корректностью, которая была хуже любого скандала, потому что все видели, но никто не сказал ни слова.

— И? — произнесла я.

Леди Уилкс выдержала паузу ровно столько, сколько нужно для максимального эффекта.

— Там был Ярмут. Сидел в соседней ложе и наблюдал. — Она чуть понизила голос. — По словам очевидцев, поморщился. Один раз, едва заметно, но поморщился. А Ярмут, дорогая, это человек, который умеет улыбаться при виде трупа и сохранять безупречные манеры при пожаре. Если он поморщился на людях, значит, ваш муж перестал быть ему полезен. А человек, переставший быть полезным Ярмуту, очень быстро становится ему обременительным.

В этот момент вошла Джейн с подносом, поставила чайник, чашки и блюдце с печеньем и бесшумно удалилась. Леди Уилкс проводила её взглядом, дождалась, пока закроется дверь, и только тогда продолжила.

— И это ещё не всё. Иск лорда Бентли движется куда быстрее, чем виконт рассчитывал. На прошлой неделе судебный исполнитель явился на Керзон-стрит с описью не для изъятия, пока только для описи, но сам факт, что исполнитель стоял у парадного входа с бумагами, к вечеру знал весь Мейфэр. Слуги, дорогая, это самые надёжные почтальоны в Лондоне. — Она пригубила чай. — Говорят, под иск попадает и Роксбери-холл. По словам леди Олдридж, именно это выводит виконта из себя более всего прочего — мысль о том, что родовое гнездо уйдёт Бентли в счёт долга. Хотя, — она чуть наклонила голову, — умные люди замечают, что если бы виконт думал трезво, он бы куда больше боялся не потери дома, а долговой тюрьмы.

Я молча сделала глоток чая, думая о том, что загнанный зверь очень опасен и очень вовремя в моем доме появилась дополнительная охрана. Три дня назад Дик привёл двоих, очень похожих на него той же немногословностью и той же привычкой занимать место у двери так, чтобы видеть всё и сразу. Вот только соглядатаи, на которых он рассчитывал, оба отбыли из Лондона по своим делам и должны были вернуться лишь к концу следующей недели, и до тех пор Колин оставался для меня невидимым.

Спустя полчаса, обсудив новую шляпку миссис Паркер, которая, по мнению леди Уилкс, была куплена явно не у той модистки и свидетельствовала о падении вкуса в самых широких слоях общества, предстоящий воскресный обед у леди Вуд, где ожидался некий заезжий итальянец с неизвестными намерениями, и июньскую жару, которая в этом году, по общему мнению, была особенно несносна и, вероятно, объяснялась происками французов, леди Уилкс допила чай, натянула перчатки и откланялась.

А я вернулась в кабинет и ещё с полчаса просидела за секретером, обдумывая услышанное. Человек, теряющий деньги, теряет возможности. Человек, теряющий союзников, теряет защиту. Но человек, теряющий и то, и другое разом, перестаёт просчитывать ходы и начинает действовать наугад. Отчаяние приводит к поступкам, которые трезвый расчёт никогда бы не одобрил, и именно это делало Колина в его нынешнем положении опаснее всего.

Ровно в час дня тишину кабинета нарушил негромкий стук. Миссис Грант замерла в дверях, сложив руки на переднике.

— Обед будет подан через полчаса, миледи. Мистер Финч уже прибыл и ожидает в гостиной.

— Благодарю, миссис Грант. Передайте ему, что я сейчас спущусь.

Финч сидел в кресле у окна, держа шляпу на коленях. При моём появлении поднялся, поклонился и принял предложенную ячменную воду — от чая, как обычно, отказался. Несколько минут мы говорили о пустяках: о том, что на Найтрайдер-стрит наконец починили мостовую, которая последние два месяца норовила сломать колесо у любого въезжавшего экипажа. Финч осведомился о здоровье Мэри, я ответила, что она в добром здравии и делает успехи. Потом он поставил стакан на столик, расстегнул портфель и перешёл к делу.