Страница 33 из 88
— Это моя работа, леди Сандерс.
Я отступила на шаг и выпустила его, невольно улыбнувшись. Лицо Финча пылало до самых ушей, но глаза блестели, и в них я прочла такую яростную, упрямую гордость, что у меня самой защипало в носу.
— Расскажите, — попросила я, сев на диван и указав ему на кресло напротив. — Всё, с самого начала.
Финч сел, откашлялся, извлёк из папки бумаги и с видимым облегчением нырнул в привычную стихию юридических формулировок.
— Я представил суду либеллус с вашими показаниями о жестоком обращении, — начал он, и голос его с каждым словом крепчал, обретая ту деловитую уверенность, которая была ему свойственна, когда он говорил о праве. — Свидетельства двух слуг из поместья Роксбери, письменное заявление доктора о характере ваших травм и запретной связи. Судья счёл доказательства достаточными для предварительного решения. Окончательное постановление было вынесено час назад… — Финч позволил себе бледную, неуверенную улыбку, — вам присуждено право на раздельное проживание. Виконт Сандерс более не имеет права принуждать вас к совместному проживанию или исполнению супружеских обязанностей. Суд также назначил вам ежегодное содержание, выплачивать которое он обязан беспрекословно.
Я закрыла глаза, откинувшись на спинку дивана, и позволила словам Финча осесть, впитаться, растворить тот ледяной узел страха, который я носила внутри так давно, что почти перестала замечать.
Свободна, пусть и не полностью. Я по-прежнему оставалась женой Колина перед законом и не могла вступить в новый брак. Формально всё, чем я владела, всё ещё считалось его собственностью, но он больше не мог заявиться ко мне в дом и увезти меня силой. Не мог запереть меня в поместье. Не мог отправить в сумасшедший дом, как грозился. Тонкая, ненадёжная, юридическая стена встала между нами, и пусть стену эту ещё предстояло укрепить, пусть Колин мог обжаловать решение, сейчас, в этой маленькой гостиной, залитой солнцем, я впервые за долгие месяцы вздохнула полной грудью.
— Доктор Моррис, — произнесла я, открыв глаза. — Его показания стали решающим ударом?
— Да, — Финч кивнул, и на его лице отразилось суровое удовлетворение. — Ваших травм было бы достаточно для сочувствия, но именно то, что Моррис стал свидетелем… связи виконта с вашей сестрой, решило исход дела. В глазах церковного суда это грех, не знающий оправдания. У прокторов лорда Сандерса не нашлось защиты против такого обвинения.
Финч машинально поправил галстук, словно тот вдруг стал ему тесен.
— Именно поэтому я принял меры, — продолжал Финч, понизив голос. — Теперь, когда решение объявлено, лорд Сандерс будет искать виновных. Доктор Моррис слишком многим рискнул, давая показания, а без него парламентское дело рассыплется. Со вчерашнего дня он находится у своей тётки в Бате.
— В Бате? — эхом отозвалась я.
— Подальше от гнева виконта, — пояснил Финч. — Я настоятельно советовал ему не возвращаться, пока всё не уляжется. Бат полон врачей, приехавших на воды, доктор Моррис затеряется среди них без труда, и лорду Сандерсу будет непросто его отыскать.
Он умолк, и несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга. В глазах Финча, обычно настороженных и цепких, светилась тихая, торжествующая гордость человека, который знает, что сделал нечто стоящее, и ждёт не похвалы, а лишь подтверждения, что это заметили.
— Мистер Финч, вы сделали невозможное, — произнесла я, чувствуя, как предательски дрожит голос.
— Я сделал свою работу, леди Сандерс.
— Нет, — возразила я мягко. — Больше. Значительно больше.
Он не ответил, но уголки его губ дрогнули, и я поняла, что большего признания ему не требуется.
Мы просидели ещё полчаса, обсуждая детали: возможные возражения со стороны Колина. Финч объяснял чётко, методично, раскладывая передо мной юридическую карту предстоящих месяцев с той же обстоятельностью, с которой полководец раскладывает карту местности перед боем. Впереди ещё была битва за парламентский развод, долгая, дорогая и непредсказуемая, но первая линия обороны была выстроена, и она держалась.
Наконец, Финч собрал бумаги, бережно уложив их обратно в папку, откланялся и вышел. Я проводила его до прихожей, где он задержался на минуту, негромко переговариваясь с Диком, и мне показалось, что даже его сутулая спина выглядит сегодня чуть прямее обычного. Скрипнула и хлопнула входная дверь, стук его шагов затих на мостовой, и лишь после этого Дик задвинул тяжёлый засов.
Я стояла в прихожей, прислонившись к стене, и не могла заставить себя сдвинуться с места. Усталость, которую я держала на расстоянии весь этот бесконечный день, навалилась разом, придавив к полу свинцовой тяжестью.
— Госпожа, ужинать будете? — Мэри возникла рядом, заглядывая мне в лицо с тревожной нежностью. — Я приготовила тушёную баранину с розмарином, есть свежий хлеб и масло…
— Да, — сказала я. — В гостиную.
Через минуту она внесла поднос, и в воздухе разлился густой аромат пряного мяса, чеснока и молодого вина. Мэри явно расстаралась, празднуя добрые вести на свой лад: на тарелке дымилось нежное рагу, рядом лежал ломоть тёплого хлеба с хрустящей корочкой и золотистый шарик масла.
Я ела медленно, механически поднося ложку ко рту, почти не замечая вкуса. Несмотря на аппетитный блеск соуса и густой аромат трав, еда казалась мне безвкусной бумагой, которую приходилось глотать лишь ради того, чтобы просто не упасть в обморок. Осилив половину, я отодвинула тарелку и тяжело поднялась, ухватившись за подлокотник дивана.
— Мэри. Меня нет. Ни для кого.
— Хорошо, госпожа, — отозвалась Мэри.
Лестница далась мне с трудом, каждая ступенька отзывалась ноющей болью в ногах и пояснице, и когда я добрела до спальни, сил хватило лишь на то, чтобы обессиленно опуститься на край кровати. Не раздеваясь, я подтянула к себе подушку и прижала её к груди обеими руками, как ребёнок прижимает плюшевого медведя… а через секунду меня накрыло.
Горло вдруг сжало так, что я не могла вдохнуть, из глаз хлынули слёзы. Я плакала беззвучно, вжавшись лицом в прохладную ткань, плечи ходили ходуном, а всё тело сотрясалось от рыданий, которые я сдерживала так отчаянно долго, что теперь, когда плотина рухнула, остановить их было невозможно.
Я плакала от усталости, от двух бессонных ночей у раскалённых печей, от саднящих рук и ноющей спины. Я плакала от облегчения, потому что Колин больше не мог приехать за мной. Я плакала от страха, который не отпускал меня ни на минуту, страха, что всё рухнет, что кто-то предаст, что Финч ошибётся, что судья передумает. Я плакала от одиночества, потому что в этом чужом времени, в этом чужом теле, в этом городе, где каждый шаг был расчётом, а каждая улыбка — маской, у меня не было ни одного человека, которому я могла бы сказать правду.
И ещё я плакала оттого, что где-то, в другом мире, которого больше не существовало, была девушка в джинсах и растянутом свитере, бегущая по университетскому коридору с конспектами под мышкой, и эта девушка не знала, что однажды проснётся в чужом теле, в чужой стране, в чужом веке, и что ей придётся построить всё заново…
Глава 12
— Мэри, нет, — влетела я в её тесную каморку, пресекая любые возражения взмахом руки. — Снимай передник и это жуткое платье. Надень новое, муслиновое, найди перчатки и шляпку. И забудь слово «госпожа», с этой минуты ты моя компаньонка, мисс Мэри Браун.
Мэри так и застыла посреди комнаты, глядя на меня с таким выражением, словно я только что объявила о её назначении послом при дворе турецкого султана.