Сделка равных

Эмили смотрела на меня поверх чашки, и я уловила в её глазах короткую вспышку понимания.

— Мадам Лефевр! — протянула она одобрительно. — У неё божественный крой, особенно лиф. Что ж, тогда я заберу несчастное платье обратно и попытаюсь втиснуть в него свои плечи или потребую его слегка подправить.

Она звонко рассмеялась, я рассмеялась в ответ, и этот обмен смехом был чем-то большим, чем светская вежливость. Это было рукопожатие двух женщин, признавших друг в друге ровню.

— А знаете, признаться, мне было нестерпимо любопытно познакомиться с вами в… — она выразительно оглядела мою скромную гостиную, — личной обстановке. О вас сейчас говорит весь Лондон. Нет ни одного дома, где бы не упоминали ваше имя. Кто-то находит ваш поступок… несколько поспешным, но кто-то, и таких немало, искренне восхищается.

Эмили подалась вперед, и её голос стал заговорщицким:

— Я из тех, кто восхищается. Решиться на то, на что не решается ни одна женщина в Лондоне, а потом вот так просто подойти к адмиралу Грею и заявить, что вы разбираетесь в снабжении армии лучше мужчин! Это невероятно смело!

— Если бы вы знали, чего мне стоило не развернуться и не сбежать в ту минуту, вы бы назвали это не смелостью, а отчаянием, — с улыбкой произнесла я.

— Отчаяние? Леди Сандерс, отчаяние толкает женщин писать слёзные письма матери, а не заключать контракты с Адмиралтейством, — Эмили махнула рукой, сверкнув кольцами. — Но послушайте, что было вчера! На приёме у графа Бенсона виконта Сандерса прилюдно обвинили в мошенничестве во время игры в карты. Ему прямо в лицо сказали, что для человека с такой репутацией это в порядке вещей, и все крайне удивлены, кто вообще пригласил его в приличный дом. Сандерс был вне себя, разбил бокал об стену, выражался так, что и конюх бы покраснел. Леди Бенсон, говорят, едва не лишилась чувств. Хотя, между нами, леди Бенсон лишается чувств всякий раз, когда кто-нибудь повышает голос. Но лорд Кэмпбелл, тот, что с подагрой, который обычно засыпает после второй бутылки портвейна, вскочил, и сам вызвался вывести вашего мужа! Представляете, человек, который не может подняться по лестнице без лакея!

Я молчала, но где-то в глубине души шевельнулось мрачное удовлетворение: Колин сам, своими руками, без всякой помощи рыл себе яму. Однако радости не было, только усталость и глухое, тревожное понимание того, что загнанный в угол человек становится непредсказуемым.

— Кстати, вы ведь, наверное, не читаете газет, — тем временем продолжала леди Бентли, — я взяла одну в кабинете мужа, он утром обсуждал эту публикацию с графом Логманом.

Она извлекла из ридикюля сложенный лист «Морнинг Пост» и протянула его мне, ткнув пальцем в нужное место. Заметка на третьей полосе была небольшой, всего в десяток строк, но весила больше, чем иной судебный вердикт:

«Нам стало известно, что виконт С. был замечен в прискорбном инциденте в клубе „Уайтс“. По свидетельствам очевидцев, виконт, находясь в состоянии крайнего возбуждения, набросился на виконта Л. и произнёс ряд угроз в адрес неназванных лиц, после чего был выведен из зала. Как сообщил наш источник, виконта С. публично обвинили в том, что он и его семья годами незаконно владели землями графа Б.»

Я медленно сложила газету. В комнате на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Эмили внимательно наблюдала за мной, и в её взгляде светское любопытство внезапно уступило место настоящему, глубокому чувству. Она снова натянула на себя привычную легкость, но голос её стал тише и серьезнее:

— Я действительно благодарна вам за это, Катрин. Эти земли значат для графа Бентли больше, чем он когда-либо признает вслух. Его отец умер, не простив себе, что так и не смог их вернуть.

— Я лишь вернула долги, леди Бентли, — произнесла я, чувствуя, как в голове нарастает гул, а спину ломит от усталости.

Эмили кивнула, принимая мой ответ, и вдруг её лицо осветилось торжествующей улыбкой, словно она приберегла самый лакомый кусочек десерта напоследок.

— О, я совсем забыла самое главное! Поздравляю вас, церковь удовлетворила ваш иск о разделении! Бентли сказал об этом вчера вечером.

— Что? — переспросила я.

— Церковный суд, — повторила Эмили, поставив чашку на блюдце с победным звоном. — Граф Бентли вчера за ужином упомянул, что ваш иск о разделении стола и ложа удовлетворён. Судья вынес предварительное решение в вашу пользу. Вы разве не знали?

Я не знала, рука предательски дрогнула, расплескав чай, и в ту же секунду у окна раздался странный, сдавленный звук. Обернувшись, я увидела, как на лице Финча сменяют друг друга гордость, триумф и горькая, почти детская обида. Он так ждал этого момента, работал над делом дни и ночи, выверял каждую букву в показаниях. И теперь, когда его звездный час настал, когда он мог войти в эту комнату и торжественно объявить: «Леди Сандерс, мы победили!» — светская дама в шляпке с перьями украла его триумф, обронив новость между глотком чая и сплетней о скандале в «Уайтс».

— Мистер Финч… — обратилась я, он сглотнул, кадык на его тощей шее дёрнулся вверх-вниз, а пальцы судорожно стиснули папку на коленях.

— Час назад я получил нужный документ, леди Сандерс. Я ехал к вам, чтобы… я хотел…

Он не договорил, но я и так всё поняла. Видела, как мучительно сжались его губы и как он порывисто отвернулся к окну, делая вид, что поправляет портьеру. Проктору не подобало выказывать подобных чувств перед клиентом, а мужчине — перед леди.

— Что ж, — леди Бентли грациозно поднялась с кресла, поправляя безупречную складку на юбке своего дорожного платья, — не буду вам мешать. Полагаю, вам найдётся что обсудить с мистером Финчем без свидетелей.

Она подхватила свёрток с платьем, и я поднялась следом, чтобы проводить её.

— И позвольте заметить, леди Сандерс, — уже в прихожей она обвела взглядом низкий потолок и узкую лестницу с тем выражением, которое светские дамы приберегают для чужих неудач. — Я слышала, вы присмотрели новый дом? Как мудро. Здешний район, конечно, имеет своё очарование, но для женщины вашего положения… впрочем, граф сегодня за завтраком сказал, что убедить Интендантство оплатить годовую ренту, могла только «невыносимо умная женщина». Поверьте, из его уст это высшая похвала.

Это прозвучало одновременно и как комплимент, и как тонкий укол. Я выдержала её взгляд и невозмутимо улыбнулась.

— Мне доводилось жить в местах и похуже, леди Бентли.

Она коротко рассмеялась и направилась к выходу, а я, закрыв за ней дверь и дождавшись, пока стук каблуков по ступеням сменится скрипом кареты и удаляющимся цокотом копыт, вернулась в гостиную.

Финч уже стоял у окна, спиной ко мне, и его узкие плечи были неестественно прямыми и напряжёнными. Стоило мне сделать шаг, он медленно обернулся, и тогда я сделала то, чего не позволяла себе ни разу за всё время в этом теле: шагнула вперёд и крепко его обняла.

Он окаменел всем телом, застыв, как человек, поражённый молнией. Я слышала, как бешено колотится его сердце, и мне было всё равно, что это нарушение всех мыслимых протоколов, что леди не обнимает проктора, что он может неправильно истолковать. В эту минуту Финч был единственным человеком на свете, который бился за мою свободу, и я не могла выразить это словами, потому что все слова, которые я знала на четырёх языках и в двух столетиях, были для этого слишком мелкими и плоскими.

— Спасибо.

Финч молчал, и спина его под моими руками оставалась твёрдой и неподвижной, как доска, но через несколько секунд я почувствовала, как он едва заметно расслабился, опустил плечи, выровняв дыхание, и произнёс тихо, почти неслышно: