130

— Нечего, ему не будет! Проспится, сам уйдёт, — ответил парень, спрятавшись в тени яблони.

Мать покачала головой и закрыла окно. Благоухания соседа доносились даже до неё.

Пока Василий сматывал шланги и относил их в сарай, сосед бесследно исчез, оставив после себя «подарок» — лужицу, благоухавшую кислотными нотками самогона с примесью солёных огурцов и квашеной капусты.

— Вот сука! Старый хрыч обрыгался и свалил! — выругался Вася, зажимая нос рукавом. — Теперь тут хоть противогаз надевай!

Прикопав «ароматный сюрприз» лопатой, он помчался к летнему душу. Его тело, покрытое слоем пыли, пота и свинарского «парфюма», источало амбре, которое могло бы свалить с ног даже самого стойкого десантника из его части.

Бочку для душа он мастерил два года назад, перед уходом в армию, героически затащив двухсотлитровую железную махину на двухметровую высоту.

Скинув штаны, Вася нырнул под струю воды.

— Ё-моё, вот сегодня вода кипяток! — зашипел он, намыливая голову хозяйственным мылом. — Там что, ведро кипятка в бочку выплеснули?!

Но радость длилась недолго. Внезапно напор ослаб, превратившись в жалкую струйку, а затем и вовсе иссяк.

— Чёрт! Опять бочка пустая! — заорал он, тыча вслепую в ржавый кран. — Мать, опять воды не долила?!

Ответа не последовало — мать на кухне колдовала над пирогами, не слыша воплей сына. Мыло щипало глаза, а полотенце, будто издеваясь, соскользнуло с гвоздя и шлёпнулось под лавку.

— Да что за день такой?! — завопил Вася, спотыкаясь о таз. — То Митраклий самогонщик, то вода закончилась, и ещё и полотенце-предатель!

Пришлось голышом, в одних шлёпанцах, выскочить во двор. Крутанув вентиль на ощупь, он услышал, как вода хлынула с таким грохотом, что с соседней яблони слетели воробьи, громко чирикая.

— Ааа, вот это да! — с блаженством выдохнул Василий, смывая мыльную шапку с головы.

Вымывшись и застирав в тазу вонючие штаны, Вася обернулся полотенцем и, шлёпая мокрыми тапками, направился в сторону дома.

— Привет, Васька! — прозвучало из-за покосившегося забора, разделявшего хозяйства. Голос Люды скользил, как масло по раскалённой сковороде — сладкий, но обжигающе фальшивый.

Он обернулся, словно наступил на гвоздь. Люда стояла, облокотившись на перекладину, её обтягивающий халат съехал с плеча, обнажая загар и отсутствие бретелек бюстгальтера. Василий туже затянул полотенце с розовыми зайцами, будто оно могло защитить от её взгляда — этого пристального, голодного взгляда, который когда-то заставлял его дрожать.

— И тебе не хворать, — бросил он, делая шаг назад. От неё пахло дешёвым парфюмом и грудным молоком.

— Я тут бельё развешивала, а тут такое шоу! — она засмеялась, нарочито выгибая спину. — Ты вечером что делаешь? А то у нас телевизор не показывает… И мать в город уехала.

Последнюю фразу она произнесла шёпотом, словно это было непристойное предложение. Василий почувствовал, как старый шрам на сердце заныл, будто кто-то ковырнул его ржавым гвоздём.

— Я в электронике ни бум-бум, — отрезал он, притворяясь, что не видит её надутых губ. — В армии мотористом был. Гайки крутил, да баранку.

Он повернулся к дому, но её смех — колючий, как куст шиповника — впился в спину:

— Ой, а я-то думала, ты мне поможешь…

— Тебе уже «помогли», и не раз! — резко развернулся он, указывая кивком на коляску с младенцем, который мирно сосал пустышку. На крыше коляски болталась игрушка — плюшевый медведь, подаренный им когда-то на её шестнадцатилетие.

Люда побледнела. Её пальцы вцепились в забор, будто она хотела вырвать из него доску и швырнуть в него.

— Ну и иди ты... знаешь куда?! моторист хренов!

— Дорогу покажешь? — съязвил Вася, увернувшись от яблока, которое она швырнула ему вслед. Фрукт разбился о стену сарая, оставив на досках клейкий след.

Они оба замолчали. Где-то за спиной Василия квохтали куры, а в его памяти всплывали картинки, которые он за два года службы пытался закопать:

Лето. Речка. Она в ситцевом платье, которое прилипает к мокрой коже после купания. «Вась, давай просто посидим?» — его дрожащие пальцы развязывают лямку купальника. Он, краснея до корней волос, целует её в шею, а она смеётся: «давай хоть темноты дождемся…»

Потом — поезд в глухую тайгу, жаркие письма с клятвами любви и обещанием дождаться, которые внезапно обрываются. И голос Матери по телефону: «Людочка просила больше ей не писать».

Её новый ухажёр, местный авторитет Сизый, возил Людмилу по ночным клубам, осыпал подарками и клялся подарить ей целый мир. Но стоило ему узнать, что скоро станет отцом, как тут же исчез, словно дым. Мать Людмилы, Антонина Сергеевна, почётный учитель местной школы, не выдержала позора — инфаркт сразил её в ту же неделю. Теперь Людмила, оставшись одна с растущим ребенком и разбитым сердцем и больной матерью, умоляла Василия попробовать все заново. Говорила о прошлом, о их счастливых днях, о любви, которая, как ей казалось, ещё тлела где-то в глубине. Но каждое её слово впивалось в Василия осколками.

— Что это ты, как гроза, хмуришься? — спросила мать, когда Василий, сжав кулаки, ввалился в прихожую.

Голос её звучал устало, но в глазах читалась тревога. Она знала — сын снова разговаривал с Людмилой.

— Воду для душа опять не подготовила! Пришлось мне ледяной водой обливаться, чуть не околел! — резко ответил Вася.

— Ладно, переодевайся да садись обедать. Я скоро на смену уйду… Её руки, шершавые от муки, нервно теребили полотенце.

— Щас штаны надену! — смягчился Вася, глотая комок в горле. Мать виноватой не была, но её вечное «надо» было поперёк горла.

На столе, под потёртой клеёнкой, дымился борщ — густой, с мазками сметаны, словно облаками на багровом закате. Рядом темнел пирог с капустой, корочка треснула показывая вкусное нутро. Мать пекла его с рассвета, стараясь побаловать единственного сына.

Василий ел молча, ложка звякала о тарелку. Мать, упёршись локтями в стол, пристально наблюдала. Её пальцы, натруженные, в мозолями, сжимали чашку с остывшим чаем.

— Савелий вечером на укол заедет… Может, я спрошу насчёт работы? — голос её дрогнул. — На уборку скоро людей наберут…

Ложка грохнула.

— Я ж говорил — не пойду к этому жирному скупердяю! — Копейки работягам платит, а сам на новом «Прадике» по полям фестивалит!

Тишину разорвал крик матери:

— Так найди работу сам! — мать вскочила, и чашка грохнула о поднос. — Два месяца на моей шее сидишь, увалень!

— Найду! — он рванул к двери, задев край пирога. — ЗИЛ починю, и буду на себя горбатиться!

— Ага, починишь! — её смех прозвучал как удар топора. — Первый чинил, пока печень не отсохла… Теперь ты, вылитый отец…

Мать вышла из комнаты. Дверь в спальню захлопнулась за ней. Василий стоял, сжимая кулаки. В тарелке плавали остатки борща, а пирог, будто укор, чернел на краю стола. Он проглотил остатки борща, не тронув крошки от материнского труда.

Натянув футболку с потёртым «Литрболист-спортсмен», наследие от отца, и выбежал во двор.

За сараем стоял отцовский ЗИЛ-130 с бочкой. Отец работал ассенизатором, принося неплохой заработок в дом. Но как водится в деревнях, каждый второй намеревался всучить бутылку спиртного в благодарность. Отец спивался на глазах молодого Василия. ЗИЛ встал на прикол, когда молодому человеку стукнуло шестнадцать, и с того момента автомобиль так больше не заводился. Отец беспробудно пил, клянясь матери в том, что вот-вот починит двигатель и снова начнёт работать, но цирроз печени прикончил его меньше чем за год. С тех пор «золотовоз» так и стоят, ржавея.