А если это любовь?

Маме сказать в ответ нечего; она сцепила руки на груди и, пряча слезы на глазах, удалилась на кухню, а не в спальню, как велел Асташов. Я несколько секунд еще стояла у подножия лестницы в гордом одиночестве, затем глубоко вдохнула и рванула наверх. Единственное, чего я опасалась, что Асташов мог действовать исподтишка. Разговор наедине означал одно: он снова попытается меня прогнуть и заставить ему подчиниться. Ведь его дом – его правила.