Не считая собаки

— А не могло его взрывной волной закинуть на другой конец нефа?

— Так в собор зажигалка попала, а не фугас.

— Эх. — Он заметил идущего к нам причетника. — Говоришь, Библия королевы Виктории?

— Именно. Со списком дат рождения, смерти и нервных срывов всяких там Георгов. Выясни у него, куда еще могли убрать ценности на хранение, кроме как к Люси Хэмптон.

Каррадерс, кивнув, двинулся к причетнику, а я остался разглядывать кованую подставку, размышляя, что теперь делать.

В собор действительно падали в основном зажигалки, но резон в словах Каррадерса имелся. Взрывная волна и не на такое способна, а взрывы поблизости были — и фугасы, и газопровод. Пенек могло унести хоть в центральный неф, хоть в хор.

Я разгреб щебень, пытаясь определить, куда вылетели стекла из Капеллы мануфактурщиков. Судя по всему, большей частью веером на юг и запад. Значит, надо искать ближе к дальнему торцу нефа.

Вернувшись к ограде, я принялся копать на юг и запад. Заглядывая под каждый камень.

Тут зазвонили колокола, и мы все, даже Мистер Спивенс, прервавшись, посмотрели на башню. Над клубами дыма и пыли в зияющей вместо крыши дыре возвышалась нетронутая колокольня. Колокола вызванивали чисто и певуче, словно царящий вокруг хаос им был нипочем.

— Смотри, звезда! — воскликнул Каррадерс.

— Где?

— Там!

Я ничего не видел, кроме дыма. О чем и сообщил.

— Вон там. Над шпилем. Над бледной пеленой, над черным пепелищем. Недосягаемая для людской вражды, вестница надежды, мира и светлого будущего. Сияющий символ возрождения, о котором она сама еще не ведает.

— Не ведает? — Я насторожился. — Вестница надежды и мира?

Один из первых признаков перебросочной болезни — восторженная сентиментальность, как у ирландца во хмелю или у трезвого, словно стеклышко, викторианского поэта. Каррадерс за прошедшие сутки совершил как минимум четыре переброски, причем две из них с интервалом в пару часов. А уж сколько он скакал туда-сюда во времени, пока замерял органные трубы, Бог весть. И без перерывов на сон, сам говорил.

Я наморщил лоб, вспоминая остальные симптомы. Излишняя сентиментальность, проблемы со слухом, усталость, — однако колокола он услышал, а от недосыпа страдают все участники восстановительного проекта леди Шрапнелл. Мне за эту неделю удалось вздремнуть только на благотворительном базаре в помощь фронту в Криспинов день. Отрубился на «Приветствую всех…» и проспал половину оглашения списка участников организационного комитета.

Что там еще в симптомах? Проблемы с сосредоточением. Задумчивость в ответах. Нечеткость зрения.

— Как выглядит эта звезда? — спросил я.

— В каком смысле? — без раздумий откликнулся Каррадерс. — Звезда как звезда.

Колокола умолкли, но эхо еще плыло в дымном небе.

— Как, по-твоему, должна выглядеть звезда? — буркнул он сердито и потопал навстречу причетнику.

Раздражительность — бесспорный симптом. В инструкции по технике безопасности четко сказано, что пострадавшего от перебросочной болезни нужно незамедлительно вернуть в свое время и отстранить от задания, — но тогда мне придется объяснять леди Шрапнелл, почему это мы вдруг в Оксфорде, если должны быть в Ковентри.

Потому я и ковыряюсь тут в щебне — чтобы не оправдываться, каким образом вместо восьми вечера четырнадцатого ноября я очутился перед собором лишь пятнадцатого. Рассказывать про временные сдвиги бесполезно, леди Шрапнелл до них нет дела. Как и до перебросочной болезни.

Нет уж, раз Каррадерс еще в состоянии связать два слова, лучше оставаться тут, найти пенек, вернуться, сообщить леди Шрапнелл, что да, он был в соборе во время налета, и наконец выспаться. Благословенный сон, латающий прорехи на фальшивых спецовках ВПС, стирающий мягким крылом сажу со лба, утоляющий печаль, укрывающий истерзанную душу теплым одеялом…

Подошел Каррадерс, вполне бодрый и сосредоточенный. Хорошо.

— Нед! Зову тебя, зову… Не слышишь, что ли?

— Прости. Задумался.

— Явно. Пять минут дозваться не могу. Дуки тоже там, с ней?

Опять я, похоже, ослышался, или дела у Каррадерса хуже, чем кажется.

— Дуки? — осторожно переспросил я.

— Ну да, Дуки! Дуки тоже с ней?

Нет, только не это. Теперь его надо переправить в Оксфорд, не вызывая подозрений у причетника, доставить в лечебницу, потом как-то вернуться сюда, чтобы продолжить поиски и не угодить при этом на кабачковое поле где-нибудь под Ливерпулем.

— Нед, ты меня слышишь? — обеспокоился Каррадерс. — Дуки с ней?

— С кем? С леди Шрапнелл?

Надо еще как-то уговорить его сняться с задания. Жертвы перебросочной болезни никогда не замечают у себя симптомов.

— Да нет же! — начал закипать Каррадерс. — Ее величество. Королева. Которая отправляла нас сюда. Ну, помнишь: «Ах, этот красавец собор!» — Он показал на приближающегося причетника. — Спрашивает, с ней ли Дуки, а я понятия не имею, кто это.

Я тоже. Дуки… Домашнее прозвище короля? Может, ее незадачливый деверь? Нет, Эдвард к 1940 году уже отрекся, и королева его вообще никак не называла.

«Собака!» — сообразил я. Но что толку? В поздние годы, в бытность королевой-матерью, ее величество держала вельш-корги, а во Вторую мировую? Йоркшира? Карликового спаниеля? И какого пола? А если Дуки — это ее камеристка? Или кто-нибудь из принцесс в домашнем обиходе?

— Вы интересовались насчет Дуки, — повернулся я к подошедшему причетнику. — Увы, Дуки с ее величеством не было. Эвакуировали в Виндзор на время военных действий. Боится бомб, сами понимаете.

— Да, на некоторых очень действует, — подтвердил причетник, оглядываясь на Мистера Спивенса и новичка. — Нервы слабые.

Новичок наконец разобрался с фонариком и теперь водил лучом по закопченным стенам пресвитерия и перед Мистером Спивенсом, который, кажется, собрался прокопать тоннель в щебне у лестницы.

— Затемнение? — шепнул я Каррадерсу.

— Твою мать! — чертыхнулся он и с криком «Погаси живо!» стал карабкаться к новичку.

— На позапрошлой неделе лезу я на крышу и что вижу? — начал причетник, поглядывая на пресвитерий, где Каррадерс уже выключал отобранный у новичка фонарик. — Мой зятек, как будто так и надо, чиркает спичкой. Я ему: «Ты что же это творишь?!» А он: «Сигарету зажигаю». — «Ну так давай сразу сигнальную вспышку зажги, чтобы люфтваффе наверняка не промахнулось». — «Да всего одна спичка, какой от нее вред-то?»

Причетник окинул мрачным взглядом свидетельство того, что люфтваффе не дремлет, и я заподозрил было, что сейчас он обвинит в случившемся своего недотепу-зятя. Но нет.

— Бедный настоятель Говард, — покачал головой причетник. — Страшная потеря для него. Он даже домой не хотел идти, сидел тут всю ночь.

— Всю ночь?

— От мародеров охранял, я полагаю. — Причетник печально оглядел горы обломков. — Хотя тут и красть-то уже нечего. Но если что осталось, неохота, чтобы приделали ноги.

— Да, это точно.

— Видели бы вы, как он ходил туда-сюда по этим камням, взад-вперед. Я ему говорю: «Идите домой, поспите. Мы с Мистером Спивенсом подежурим».

— Значит, после пожара здесь все время кто-то оставался? — уточнил я.

— Да, почти. Я разве что перекусить домой сходил. А утром дождь зарядил, и я отправил зятя за плащом и зонтом, но он так и не принес, пришлось идти самому. Темнеет уже. — Причетник с тревогой вгляделся в небо на востоке. — Фрицы скоро вернутся.

Вообще-то нет. Сегодня люфтваффе бросит все силы на Лондон. Однако действительно темнеет. Пресвитерий, где Каррадерс орал на новичка, нарушающего затемнение, тонул во мраке, зияющий провал восточного окна затягивала расчерченная прожекторами иссиня-черная пелена гари.