Не считая собаки

— Я…

Может, он все-таки связной, и это некая хитрая шифровка?

— Хотя нет, — спохватился он. — Я как-то не с того конца начал. Мы ведь не представлены. — Стянув левой рукой канотье с головы, он подал мне правую. — Теренс Сент-Трейвис.

Я пожал руку.

— Нед Генри.

— Вы из какого колледжа?

Банальнейший вопрос застал меня врасплох, потому что я усиленно вспоминал, фигурировал ли в наставлениях Дануорти какой-нибудь Теренс Сент-Трейвис.

— Из Баллиола.

Только бы он не оказался из Брейзноуза или Кибла…

— Так и знал! — обрадовался Теренс. — Баллиольца сразу видно. У Джоуэтта все как на подбор. А наставник у вас кто?

Кто преподавал в Баллиоле в 1888 году? Джоуэтт — ректор, в подопечные никого брать не мог. Рескин? Нет, он из Крайст-Черча. Эллис?

— Я этот год проболел, — решил я перестраховаться. — Возвращаюсь осенью.

— А пока врач порекомендовал вам речную прогулку, — понимающе кивнул Теренс. — Свежий воздух, покой, моцион и прочая дребедень. «Невинный отдых, распускающий клубок заботы»[3].

— Да, именно. — Как, интересно, он догадался? Может, он все-таки и есть связной? — Буквально нынешним утром он меня сюда и направил, — уточнил я на случай, если Теренс ждет кодовых слов. — Из Ковентри.

— Ковентри? Это где святой Фома Бекет похоронен? «Избавит меня кто-нибудь от этого мятежного попа?»

— Нет, это в Кентербери.

— А в Ковентри тогда что? Да, точно, леди Годива, — просиял Теренс. — И любопытный Том.

Что ж, значит, не связной. Но все равно приятно оказаться во времени, когда Ковентри ассоциируется с леди Годивой, а не с разрушенными соборами и леди Шрапнелл.

— Так вот, — вернулся к теме Теренс, присаживаясь на скамью. — Мы с Сирилом собирались утром отправиться по реке — наняли лодку, отдали девятку залога, снарядились, и тут профессор просит встретить свой антиквариат, потому что ему самому недосуг — нужно писать про Саламинское сражение. Понятное дело, наставнику не откажешь, даже если у самого пожар, тем более когда ты ему обязан по гроб жизни за ту заварушку с памятником Мученикам, — он молоток, что отцу не сообщил, эх… Поэтому я оставил Сирила у моста Фолли присматривать за вещами, ну и за Джавицем заодно, чтобы не сплавил нашу лодку на сторону — с него станется, были случаи, и на залог не посмотрит, как в тот раз, когда к Рашфорту сестра приехала на гонки восьмерок, — а сам пулей по Сент-Олдейт. Уже понятно было, что опоздаю, поэтому от Пембрука нанял пролетку. Денег осталось едва-едва в обрез за лодку заплатить, но я надеялся, что перечницы подкинут. Только вот старик перепутал поезда, а из содержания на следующий квартал тоже не возьмешь, потому что я все поставил на Бифштекса на дерби, а Джавиц с какой-то стати студентам в долг не верит. И вот я тут, в прострации, как Марианна в тоске по Анджело, а Сирил там, «как статуя Терпения застыв»…

Он посмотрел на меня выжидающе.

И, как ни странно, хотя в голове у меня все смешалось похлеще, чем на барахолках, из его слов я понял едва ли каждое третье, а литературные аллюзии и вовсе прошли мимо, суть я уловил: ему не хватает денег на лодку.

Вывод только один: Теренс точно никакой не связной. Всего-навсего издержавшийся студент. Или проходимец, насчет которых предостерегала тетушка, — клянчит деньги на станциях. Если не хуже.

— А у Сирила нет денег?

— Откуда? — Он вытянул ноги. — Гол как сокол. Вот я и подумал: раз вы все равно собираетесь на лодке, как и мы, возможно, есть резон сложиться? Как Спику и Бертону. Истоки Темзы, впрочем, уже давно открыты, и пойдем мы не вверх, а вниз, да и разъяренные туземцы с мухами цеце нам не грозят… Так вот, мы с Сирилом интересуемся, не составите ли вы нам компанию?

— Трое в лодке, — пробормотал я, жалея, что он не связной. Всегда любил «Троих в лодке» — особенно главу, где Харрис блуждает по Хэмптон-Кортскому лабиринту.

— Мы с Сирилом идем вниз по реке, — продолжал Теренс. — Планировалась легкая прогулка до Мачингс-Энда, но можем останавливаться где пожелаете. В Абингдоне есть симпатичные развалины. Сирил любит развалины. Еще есть Бишемское аббатство, где Анна Клевская коротала дни после развода. А если вам по душе просто плыть и ни на что не отвлекаться, пускай несет нас «скользящий тихо по лесу ручей»[4].

Я уже не слушал. Мачингс-Энд! Вот название, которое я силился припомнить. «Свяжитесь с…» — сказал Дануорти. Разговоры о реке, о рекомендациях врача, кривоватые усы, такой же блейзер… Нет, это не совпадение.

Почему, спрашивается, нельзя было прямо сказать? На перроне, кроме нас, ни души. Я оглянулся на станционное окно — вдруг смотритель подслушивает, — но никого не заметил. Может, Теренс осторожничает из опасения обознаться?

— Я…

Тут дверь на перрон отворилась, выпустив осанистого мужчину в котелке, с густой щеткой усов. Приподняв котелок, он буркнул что-то неразборчивое и проследовал к расписанию.

— В Мачингс-Энд — с превеликим удовольствием, — подчеркнув название, заверил я. — Речная прогулка пойдет мне на пользу после Ковентри.

Я пошарил в кармане брюк, вспоминая, куда Финч дел кошелек с деньгами.

— Сколько нужно на лодку?

— Шесть и три. Это за неделю. Девять шиллингов я уже внес.

Кошелек отыскался в кармане блейзера.

— Не помню, сколько у меня было при себе… — Я протянул купюру и монеты.

— Ба, да здесь хватит эту лодку в вечное пользование выкупить, — обрадовался Теренс. — Или бриллиант «Кохинор». Ваше добро? — спросил он, показывая на мою поклажу.

— Да.

Я потянулся за портпледом, но Теренс уже подхватил и его, и одну из перевязанных бечевкой картонок, а другой рукой — ранец и плетеный короб. Взяв вторую картонку, саквояж и корзину с крышкой, я пошел за ним.

— Я попросил извозчика дождаться, — начал Теренс, спускаясь по лестнице, но около станции никаких экипажей не наблюдалось, только лениво почесывалась пятнистая от парши собачонка, которая при виде нас даже ухом не повела.

У меня снова все запело в душе: как прекрасно, что я нахожусь за много-много лет от злобных псов и сбитых пилотов люфтваффе, в тихом, неспешном и куда более благопристойном времени.

— Вот пройдоха! — возмутился Теренс. — Велел ведь подождать. Придется брать кеб на Корнмаркете.

Собачонка сменила позу и начала вылизывать себе интимные места. Ладно, признаю, не всегда благопристойном.

И не таком уж неспешном.

— Идемте же, некогда зевать! — поторопил меня Теренс и почти галопом припустил по немощеной, изрытой колдобинами Хайт-Бридж-стрит. Я изо всех сил старался не споткнуться и не растерять багаж. — Скорее! Солнце почти в зените.

— Иду, — выдохнул я, поправляя сползающую корзину для пикника, и принялся взбираться в горку. А взобравшись, застыл, как новичок при виде кошки. Я стоял на Корнмаркете, на перекрестке Сент-Олдейт и Хай, у стен средневековой башни.

Я стоял там тысячу раз, пережидая машины, чтобы перейти дорогу. Но это было в Оксфорде двадцать первого века, с метро и туристическими торговыми центрами. А здесь передо мной раскинулся исконный Оксфорд, «чьи башни нежатся под солнцем», Оксфорд Ньюмана, Льюиса Кэрролла и Тома Брауна. Вот изгиб Хай-стрит, за которым скрываются Квинс-колледж и колледж Магдалины; вот старая Бодлеинка с высокими окнами и книгами на цепях, а рядом Камера Рэдклиффа, и Шелдоновский театр. А там, на углу Брод-стрит — Баллиол во всем своем великолепии. Баллиол Мэтью Арнольда, Джерарда Мэнли Хопкинса и Асквита. За этими вратами правит великий седовласый Джоуэтт, громовым голосом поучающий студентов: «Никогда не оправдывайтесь. Никогда не извиняйтесь».