Страница 134 из 445
«Шел дождь, пел ветер,
Горел камин,
Еще одно столетье унесло, как дым.
И я, и ты уйдем за ним, оставив только тени!
Я знаю, всё растает,
Как папиросы дым
Мои следы своруют, чтоб пройти по ним,
И только тень моя напомнит обо мне!
Шел дождь, пел ветер,
Горел камин,
Еще одно столетие унесло, как дым,
Моя тень ворует чьи‑то сны, чужие грезы!»
Пропел Кузьмич хриплым голосом и, отложив гитару в сторону, сказал:
– Учитесь щеглы, пока есть у кого. А то всё так и смотрите по заграницам, в упор не замечая, что, есть своё родное и не хуже.
Сильно опьяневший Кузьмич, приняв из рук парня очередной стакан водки, проглотил его за пару секунд. Витя поднялся и, пьяно пошатываясь, проговорил:
– Товарищи, сейчас я вам настоящую песню!
«Неба утреннего стяг…
В жизни важен первый шаг.
Слышишь, реют над страною
Ветры яростных атак!
И вновь продолжается бой,
И сердцу тревожно в груди,
И Ленин такой молодой,
И юный Октябрь впереди!
И Ленин такой молодой,
И юный Октябрь впереди!»
Витя играть и петь не умел, стуча по струнам, он громко орал слова во всё горло, заставляя всех у костра болезненно морщиться. Когда он закончил петь, Кузьмич произнес:
– Почему я не удивлен выбором песни? Эй, реинкарнация Ленина лысеющая, слезай со своего броневика и иди ко мне, налью! Пока ты нас всех не лишил слуха. По сравнению с твоей музыкой, картавый говорит просто ангельским голосом, хотя до этого я думал, что ужаснее ничего в жизни не слышал.
Дальше у костра началось пьяное безумие и полная вакханалия. Берсерку сказали, что с его данными сам бог велел ему быть ударником на барабанах и даже попробовали его научить. Но быстро оставили эти попытки после того, как от его ударов пришел в негодность второй барабан. Ребята со смехом сказали:
– Не то, чтобы нам жалко эти барабаны, мы их все равно нахаляву набрали с запасом, но остался последний! Ехать за новыми пока что лень, поэтому пока остановим наши тренировки и пощадим последнего из могиканов‑барабанов.
В этот раз даже Виктор умудрился прилично так напиться и веселил народ тем, что пытался поднять одну из девушек на руки и постоянно падал вместе с ней. Закончилось всё тем, что у него сломались очки на переносице ровно на две половины. Одну половину он умудрился потерять, и теперь, если нужно было что‑то рассмотреть, он доставал из кармана ровно половину очков и смотрел на мир одним глазом. Увидев это Артем, пошутил:
– У Вити теперь пол‑очка!
И начал заразительно смеяться, заставляя всех подключиться к своему смеху и хохотать до слез. Дальше много пили, играли и пели, устраивали танцы и очень весело проводили время. Сон на меня накатил внезапно, вырубив прямо у костра.
Пробуждение было крайне неприятным. Костер еле тлел и было прохладно, а из‑за сна в неудобной позе всё тело затекло и ломило. Добил меня, окончательно испортив утро, громкий хриплый крик Кузьмича, который, лупя по струнам гитары, орал во всё горло:
«– Над родною страной солнышко встаёт,
А российский мужик пьяный уж орёт!
Наплевать на колхоз, тьфу! И на завод!»
С трудом открыв глаза, я увидел нарушителя спокойствия. Кузьмич, одетый в косуху на голое тело и в семейных трусах, волосы на его голове стояли дыбом, сам он стоял босыми ногами в снегу и, держа в руках гитару, со всей силы бил по струнам. Тоже мне, престарелый панк нашелся, поискав взглядом, чем запулить ему в голову, чтобы прекратить ужасные звуки, которые он издавал, я увидел бутылку из‑под водки. Взяв бутылку в руку, я прицелился и запустил её в престарелого балагура. Кузьмич на удивление ловко отбил бутылку гитарой, скорчив мне зверскую рожу, не прекращая орать, поскакал в обжитые дома. Уже через минуты оттуда посыпались разнообразные проклятия. Я посмеялся и, найдя дрова, начал кидать их в ещё тлеющие угли, чтобы заново разжечь костёр. Хорошо отдохнули, ничего не скажешь, теперь главное всех найти, и чтобы хоть один из тех, кто может водить машину, был в состоянии это делать.
К моему счастью, Артем был бодр, как огурчик, его не страшно было посадить за руль. А вот Кузьмич, гад и негодяй, судя по его пьяно‑озорному состоянию, вообще не ложился спать и куролесил всю ночь до утра. Теперь он в трусах и куртке, с гитарой в руках отбегал от нас на безопасное расстояние и орал матерные частушки, тем самым выражая свой протест против того, чтобы прерывать веселье и ехать дальше. Смогли поймать его лишь спустя полчаса, устроив всеми загонную охоту. Не смотря на состояние сильного алкогольного опьянения, престарелый дурень скакал босиком по сугробам, как молодой козлик. На наше счастье, его нога споткнулась об камень, и он с воплем спикировал в снег. Быстро подбежав к торчащим из снега ногам и пятой точке в семейных трусах, беглеца взвалили на плечи и понесли, как добычу, к костру. Там, потратив немало времени на поиски его одежды, одели гуляку и связали длинным электрическим кабелем. Кузьмич стоял опутанный, как мумия, и ругался матом, а мы начинали собираться в обратную дорогу и прощались с музыкантами.
Выдвинулись к машинам так же, как и пришли, единственное, Кузьмича тянули по снегу, на куске целлофана. Пройдя полкилометра и устав его тащить, решили освободить ему ноги, чтобы дальше шагал сам. Кузьмич, как только его ноги освободили, проорал, чтобы мы все валили на большой мужской половой орган и резко побежал по нашим следам обратно. Артем, державший в руке баклаху с пивом, прицелился и запустил её вслед беглецу. Кузьмич, от попадания двухлитровой баклажки в голову, даже не успел вскрикнуть, только ноги подлетели выше головы, и он пропахал носом снег.
Опять заняв место на целлофане, он страшно матерился, а мы, проклиная его в ответ, меняясь по очереди, тащили пьяную сволочь до спрятанных машин, которые, слава богу, обнаружились там, где мы их спрятали, никем не тронутые. Быстро погрузившись по машинам, мы трогаемся, продолжая свой маршрут.
Глава 7. Нововоронеж
Весело на кочках раскачивается на зеркале страус, в унисон ему на каждой кочке болезненно стонет Кузьмич, валяющийся на заднем сидении. Рядом сидит Виктор и рассматривает дорогу в бинокль. На нем уже целые очки, которые, оказывается, были у него как запасные в рюкзаке. Теперь мы направляемся в Нововоронеж, до него около пятнадцати километров. Витя, склонившись над картой, внимательно посмотрел наш сектор и сообщил:
– Тут есть еще одно село, если на пол пути уехать вбок на пять километров, может, заедем в него?
– Нафига нам это нужно, если «гестаповец» не отметил его как интересующее его, только крюки делать?
– Да просто интересно.
– В последний раз после такого «просто интересно» пришлось бегать по лесу от банды охотников за головами, поэтому ну его в транду, твоё село.
Витя успокоился и стал смотреть за дорогой, больше не донимая меня просьбой посмотреть село. Пару раз нам попадались непонятно куда бредущие по дороге зомби. Встречались расстрелянные и сгоревшие автомобили. Попадались так же просто брошенные машины, без видимых повреждений. Всё это мы разглядывали из окон и проезжали, не снижая скорости. Еще было пару заправок, разграбленных под частую. Чувствовалось отличие сельской местности от города, где всего было в изобилии и люди пока что пытались урвать самые лакомые куски, особенно не обращая внимание на такие мелочи как заправки или киоски. Поскольку тут всего было гораздо меньше, то выживший народ с округи быстро растащил всё что можно, вынося полностью весь ассортимент, даже не думая, что нужно, а что нет.