Красная нить

— Отпускай! Оно кормится нашим сопротивлением! Слышите? Ему нужно, чтобы мы цеплялись за жизнь!

Лера первой разжала руки. Не потому, что поняла план Артёма. Она просто больше не могла. Не могла держаться за жизнь, в которой она выбросила в урну крик о помощи. Её пальцы разжались сами.

За ней — Макс.

Артём шагнул в пустоту вслед за Дэном.

Они падали. По-настоящему. Секунду, две, три. Ветер ревел в ушах. Стена неслась мимо — серый бетон, пустые проёмы окон, ржавая арматура.

Макс вскинул «Зенит» и нажал на спуск. Вспышка — ослепительно белая — ударила вверх, прямо в нависающую над ними тень Верхолаза.

А потом нить **лопнула**.

Не исчезла красиво — порвалась с мокрым, мясным звуком. Дэн закричал. Его рука от запястья до локтя превратилась в открытую рану, будто с неё содрали кожу. Кровь полетела вверх, к небу.

И падение замедлилось.

Не прекратилось — замедлилось. Как будто воздух загустел. Они приземлились на кучу строительного мусора на первом этаже. Жёстко, больно.

Артём услышал хруст. Его лодыжка. Боль прострелила до бедра, и он заорал, вцепившись в битый кирпич. Макс лежал рядом, лицо залито кровью — рассёк бровь об арматуру. Лера скрючилась в углу, не двигалась, только мелко тряслась.

После падения Лера не произнесла ни слова. Ни когда Артём ощупывал свою ногу, ни когда Дэн скулил от боли, ни когда они выползали наружу.

Дэн был в сознании. Он сидел, прижимая изуродованную руку к груди. Рукав олимпийки пропитался красным.

Сверху донёсся голос. Тихий. Далёкий. Голос Егора.

— Спасибо, пацаны. Я устал висеть... Только не думайте, что вы его убили. Вы порвали одну нитку. Мою. А их тут... вы бы видели, сколько их тут.

И потом — тишина. Не «растворился в бетоне» красиво. Просто — тишина. Они не знали, упал он или исчез. Они никогда не узнают.

На подоконнике, прямо над ними, лежал старый кассетный плеер — тот самый, который Егор потерял ещё в прошлом году.

***

Они выползли из «Свечки», когда небо начало сереть. Дэн висел на Артёме, который хромал так, что каждый шаг отдавался воем сквозь стиснутые зубы. Макс шёл впереди, придерживая Леру, которая так и не сказала ни слова.

Макс дозвонился до скорой из таксофона у гастронома. Сказал адрес — двор между домами. Они сели на лавку у подъезда и стали ждать.

Район просыпался. Где-то хлопнула дверь подъезда. Завыла сигнализация у старой «девятки». Обычная, серая, душная реальность.

Но кое-что изменилось.

На стене пятиэтажки напротив — той самой, где жил Егор — кто-то за ночь написал баллончиком: «НЕ СМОТРИ ВВЕРХ». Краска была свежей. Красной. Буквы были выведены аккуратно, ровно, на высоте третьего этажа. Лестницы рядом не было. А под надписью сидела бездомная собака и скулила, глядя на крышу.

Скорая приехала через двадцать минут. Макс сказал, что они лазили по стройке и упали. Им поверили. В начале двухтысячных подростки постоянно лазили по стройкам и падали.

Дэн посмотрел на своё запястье. Нити не было. Остался шрам — багровый, мокрый, идущий от ладони до локтя. Такой останется на всю жизнь.

— Всё? — тихо спросила Лера. Первое слово за час.

— Не знаю, — Артём оглянулся на «Свечку». Теперь это был просто недострой. Или казался им.

— Те пацаны из одиннадцатого... — начал Дэн.

Артём покачал головой.

— Не знаю. И знать не хочу.

Их развезли по больницам. Гипс, швы, капельницы. Родители орали, плакали, грозились убить. Обычная жизнь, в которую они вернулись.

***

Артём вернулся домой через три дня. Ковылял на костылях, лодыжка в гипсе. Мать суетилась вокруг, пыталась накормить, напоить чаем. Он отмахивался.

Добрался до своей комнаты. Закрыл дверь.

Сел на кровать. Полез в карман куртки, которую так и не снял в больнице.

Там было две фотографии. Чёрно-белые, на плёнке «Зенита».

На первой — шахта лифта. Пустая. Никаких тел, никакой колонны. Только стены, покрытые сотнями отпечатков ладоней. Маленьких, детских, взрослых.

На второй — крыша «Свечки». Вид сверху. Четыре маленькие фигурки на краю. Снято с точки зрения того, кто висел над ними.

Артём перевернул вторую фотографию. На обороте, знакомым кривым почерком Егора, было написано:

*«Я всё ещё лечу».*

Артём лёг, не раздеваясь. Попытался вспомнить лицо Егора — живого, настоящего, того, который смеялся, когда поставил «Дум» на школьный компьютер.

Не смог. На месте лица было только серое пятно. Гладкое, как бетон.

Он открыл глаза и уставился в потолок. На побелке, прямо над его головой, темнела тонкая трещина. Он мог бы поклясться, что вчера её не было.

Артём отвернулся к стене и стал ждать утра.