Черная ель

Глава 5. Тепло живого.

Первая ночь прошла в полубреду. Ольга спала в одежде, на старом диване, придвинув к двери тяжелый дубовый стол. Ей снились бесконечные коридоры, где за каждым поворотом стояла Чёрная Ель, а под ногами хрустели мелкие кости.

Она проснулась от холода, который, казалось, перегрыз ей суставы. Рассвет за окном был цветом грязной марли, пропитанной йодом. В доме стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающей печи. Изо рта шел густой пар. Термометр на стене показывал +5 градусов.

Ольга с трудом выбралась из-под горы одеял. Тело ныло, голова была тяжелой, словно набитой ватой.

Первой мыслью, малодушной и сладкой, было: «Бросить всё. Собрать рюкзак, дойти до трассы, поймать попутку — и на вокзал. В Москву. В горячую ванну».

Но потом её взгляд упал на старые ходики с кукушкой. Маятник замер. Стрелки остановились на 03:15.

То самое время. Время, когда в городе к ней приходили тени.

Ольга сжала зубы. Злость на собственный страх обожгла её изнутри.

— Ну уж нет, — прохрипела она в пустоту. — Я Морозова. Я не сбегу. Этот дом — мой.

Она натянула валенки и пошла к печи. Это был центр дома, его сердце. Огромная русская печь с лежанкой, занимавшая треть кухни.

Ольга открыла заслонку. В нос ударил запах холодной золы. Она пыталась разжечь огонь из старых газет и сырых щепок.

— Давай же, милая, — уговаривала она печь, как живое существо.

Наконец, с низким гулом, тяга появилась. Огонь занялся. Рыжие языки пламени жадно лизали бересту, и этот звук — треск и гудение — был самой лучшей музыкой на свете.

Ольга взяла ведро и вышла на крыльцо, чтобы набрать снега (воды не было, колодец наверняка промерз, да и чистить его надо).

Двор был занесен снегом по пояс. Мир вокруг казался черно-белой гравюрой. Лес стоял стеной, молчаливый и равнодушный.

Вдруг тишину утра разорвал рев мотора. Не современного, пластикового, а настоящего, железного, надсадного.

К её забору, буксуя в сугробах и разбрасывая комья снега, подъехал зеленый «УАЗик»-«буханка». Машина чихнула сизым дымом и заглохла.

Дверь кабины распахнулась. Из неё выпрыгнул медведь.

Точнее, человек, похожий на медведя. Огромный овчинный тулуп, ушанка с развязанными ушами, борода лопатой, покрытая инеем.

— Эге-гей! Хозяйка! Живая? — голос прогремел на всю улицу, распугав ворон на соснах.

Человек легко перемахнул через покосившийся забор, утопая в снегу по бедра, и пошел к крыльцу, прокладывая траншею своим телом, как ледокол.

Он подошел ближе, скинул шапку. Из-под неё рассыпались русые кудри. Лицо было красным от мороза, глаза — синие, смешливые, с лучиками морщинок в уголках.

— Олька!

Ольга прищурилась, закрываясь рукой от белесого солнца. Она узнала его не сразу — борода сильно меняла лицо.

— Ваня? Соколов?

— Он самый! — Иван расхохотался, и от его смеха с крыши упала сосулька, разбившись вдребезги. — А Зинка в магазине уже панихиду правит. Брешет, мол, призрак в дом Марии вселился. Свет, говорит, горит, а трубы не дымят. Мертвецы, говорит, греются. А это ты!

Он подошел вплотную, сгреб её в объятия. От него пахло бензином, морозом, крепким табаком и хвоей. Запахом настоящей, грубой, но такой надежной жизни.

Ольга уткнулась носом в жесткий овчинный мех. У неё защипало в глазах. Впервые за эти дни она почувствовала себя не одинокой.

— Привет, Вань.

— Ты чего дрожишь, как осиновый лист? Замерзла? Или напугал кто?

— И то, и другое. Печь только растопила. А напугала… тишина.

— Дай-ка сюда ведро. И марш в дом. Городским вредно перенапрягаться с непривычки. Ещё простудишься, а фельдшер у нас только по четвергам бывает, и тот пьяный.

Через час двор был расчищен. В доме стало заметно теплее. На столе дымился чай — Иван привез большой армейский термос с настоем шиповника и бутерброды с салом на черном хлебе.

Они сидели на кухне. Иван грел огромные, мозолистые руки о кружку.

— Ты надолго к нам, Оль? В отпуск? Кризис среднего возраста лечить?

Ольга посмотрела на огонь, пляшущий в печи.

— Не знаю. Может, насовсем.

Иван перестал жевать. Он отставил кружку. Улыбка медленно сползла с его лица, открыв усталость и серьезность, которую он прятал за балагурством.

— Насовсем? В этот дом?

— А что не так с домом?

— Оль… ты смелая девка, я всегда знал. Но тут… неспокойно.

— И ты туда же? Зина уже напугала до икоты своими байками про пропавших трактористов.

— Зина — баба дурная, язык у неё как помело, но нюх у неё звериный. — Иван понизил голос, наклонившись к ней через стол. — Лес нынче злой, Оля. Я ж лесником работаю, обходчиком. Следы вижу. Странные.

— Волчьи? Медвежьи?

— Если бы. Волк — зверь понятный, у него свои тропы. Медведь сейчас спит. А тут… Будто кто-то на ходулях ходит. Шаг — метра два, глубокий. Когти длинные, как ножи, кору дерут на высоте человеческого роста. И следы эти всегда обрываются внезапно. Шел-шел — и исчез. Как взлетел. Или под землю ушел.

В комнате повисла тяжелая тишина. Только ходики тикали, отмеряя секунды, да трещали дрова.

— Ладно! — Иван тряхнул головой, прогоняя морок. — Хватит страшилок на ночь глядя, хоть сейчас и утро. Тебе дрова нужны. Те, что в сарае — гнилье, тепла не дадут. Я завтра привезу сухих, березовых. И крыльцо посмотрю, ступенька там шатается, ногу сломить можно.

— Спасибо, Вань. Я заплачу.

— Обижаешь. Не чужие люди. Помнишь, как мы в детстве от деда твоего на сеновале прятались, когда он пчел проверял?

— Помню, — Ольга слабо улыбнулась. — Он тогда орал, что нас Кикимора заберет, если будем шуметь.

— Ага. И мы сидели тихо, как мыши, не дышали. Знаешь… — Иван посмотрел в окно, на лес. — Мне тогда казалось, что он не нас пугал. А кого-то другого предупреждал. Громко так кричал, на весь двор, чтоб Они знали — в доме дети, не трогать. Договор соблюдать.

Иван уехал к обеду. Дом снова опустел, но теперь в нем остался запах табака и ощущение надежды.

К вечеру, когда за окнами сгустилась синяя, чернильная тьма, в дверь кто-то поскребся.

Не так, как вчерашние шаги на чердаке — тяжело и властно. А мягко, деликатно, настойчиво. Црап-црап.

Ольга взяла кочергу (теперь она не расставалась с ней, даже в туалет ходила с оружием) и подошла к двери.

— Кто там?

В ответ — тихое, просительное, чуть хриплое «Мяу».

Она приоткрыла дверь, оставив цепочку накинутой.

На пороге, поджимая лапу от холода, сидел огромный рыжий кот. Он был худым, как скелет, ребра можно было пересчитать. Шерсть свалялась, ухо было порвано в старых драках. Но в его позе было столько достоинства, словно это был не бродяга, а свергнутый король, пришедший просить политического убежища.

Кот поднял на неё ярко-зеленые, умные глаза. В них не было страха. Только ожидание.

— Мяу? — переспросил он требовательно.

— Ну заходи, раз пришел, — Ольга скинула цепочку и распахнула дверь.

Кот вошел, не торопясь, с достоинством. Обошел всю кухню, обнюхал углы, фыркнул на печку, словно проверяя тягу. Потом подошел к Ольге и потерся головой о её валенок, оставляя на шерсти рыжие волоски.

— Голодный? — она налила ему молока в блюдце и порезала кусок колбасы.