Первые

Вчера, чтобы отвлечься, он полез в корабельную библиотеку. Просто чтобы занять голову чем-то другим, не связанным с полетом. И наткнулся на «Теогонию» Гесиода. Там было про Тартар, место, куда сбросили титанов. Описание показалось ему странно знакомым. Бездна. Пустота. И стражи с десятками рук.

— Слушайте, — сказал он, поднимая глаза на экипаж. — Я тут в библиотеке копаться начал. Ну, чтобы отвлечься от этих снов. И наткнулся на древнегреческую поэму. Там про Тартар. Знаете, что меня зацепило? Он описывает это место так, будто сам там был. Или ему кто-то рассказал, кто там был.

— И что? — буркнула Соболева, возясь с планшетом. — Это где черти грешников мучают?

— Не совсем, — Волков отложил ложку. — Понимаешь, в популярной культуре Тартар часто смешивают с христианским адом. Но у греков это конкретное место, глубочайшая бездна, ниже самого Аида. Туда Зевс сверг титанов, старших богов, своих предшественников.

— И при чем тут мы? — Соболева подняла глаза от планшета.

— А при том, что Гесиод описывает расстояние до Тартара очень странно. Он говорит: «медная наковальня падала бы с неба на землю девять дней, и еще девять дней — от земли до Тартара.»

Разумовская, читавшая стихи на своем планшете, подняла голову:

— Красиво. Поэтическая гипербола.

— А если представить, что они описывали расстояние буквально? — Волков подался вперед. — Для них «небо» — это твердая сфера, где закреплены звезды. А «земля» — центр мироздания. Они просто не знали слов «астрономическая единица». Но ориентиры оставили.

— «Ариадна», пересчитай, — попросила Разумовская.

— Расстояние при свободном падении с ускорением девять и восемь десятых метра в секунду за квадрат за семьсот семьдесят семь тысяч шестьсот секунд составляет примерно два и девять десятых миллиарда километров. Что соответствует девятнадцати и восьми десятым астрономической единицы.

— Почти двадцать, — присвистнул Волков. — А если «от земли до Тартара», еще девятнадцать? Итого около сорока. — Он замолчал, уставившись на голограмму. — Сорок... А наша цель, за пятьдесят.

Разумовская подняла голову от планшета:

— Хочешь сказать, греки знали астрономию?

— Я не знаю, что я хочу сказать, — Волков потер лоб. — Но цифры совпадают. Наши пятьдесят три, не так далеко от сорока. Плюс-минус орбиты, разброс... — Он запнулся, подбирая слова. — Слушайте... ну, просто вопрос. Если Тартар, не ад, а место, куда сослали титанов... и если наши предки каким-то образом знали расстояние до него... то, где он должен быть? Если они не выдували, а просто описывали то, что знали? По этим расчетам…

— Помните историю про Шлимана? — Волков подался вперед. — Девятнадцатый век, все смеялись над чудаком, который поверил, что Троя - не легенда, а реальный город. Он просто взял «Илиаду» как карту и начал копать. И нашел.

Тишина повисла в рубке. Даже Коваль, всегда скептичный, задумчиво постучал пальцем по подлокотнику.

— Хватит, — оборвал Коваль. — Через три месяца мы на месте. Проверим твою теорию лично. А пока, работаем по плану.

Глава 2.

Восемьсот сорок седьмые сутки полета.

«Пионер» вышел в расчетную точку, пятьдесят три астрономические единицы от Солнца, в самое сердце «Большого Пояса». Звезда здесь была просто яркой точкой, не дающей ни тепла, ни света. В иллюминаторах царила абсолютная, непроницаемая тьма.

— Объекты на радарах, — доложил Волков. — Много. Начинаю детальный анализ.

На голографической карте вспыхнули сотни точек. Разумовская увеличила изображение, и экипаж впервые увидел структуру: объекты висели строго по окружности, формируя гигантскую сферу.

— Это не пояс, — прошептала она. — Это сфера. Оболочка из ледяных глыб.

— В центре пустота, — добавила «Ариадна». — Ни одного объекта. Зона полной темноты.

— Сигнал, — перебил Громов. — Тот самый импульс. Он идет изнутри. Из пустоты.

— Есть визуальный контакт.

На главном экране, сквозь месиво ледяных обломков, проступило нечто. Это была не стена и не врата. Это были останки. Огромные, искореженные конструкции, вмороженные в лед. Угадывались гигантские арки, похожие на каркасы давно исчезнувших сооружений. Исполинские кольца, то, что когда-то вращалось, толкало, разгоняло. И среди этого, фигуры. Силуэты, отдаленно напоминающие человеческие, но высотой в километры, застывшие в вечном сне.

— Боже мой, — выдохнула Соболева. — Это город. Или флот. Что здесь произошло?

— «Ариадна», анализ сплава.

— Поверхностный слой, лед. Глубинный состав, сложные металлические сплавы. Преобладает медь и ее производные. Обнаружены структуры, напоминающие элементы силовых установок. Возраст материалов не поддается точному определению, они демонстрируют следы воздействия времени, не сопоставимого с известной историей человеческой цивилизации.

Волков сидел вцепившись в подлокотники. Он смотрел на экран и шевелил губами:

— Кронос... Кей...

— Дима, ты опять за свое? — резко спросил Коваль.

— Я не за свое. Я просто вспомнил, что читал. Титаны. Их сослали в Тартар. И поставили стражей — гекатонхейров, сторуких. А мы сейчас видим сферу из обломков и те фигуры...

— Которые двигаются параллельным курсом, — тихо добавила «Ариадна». — Объекты от пятисот метров до трех километров. Количество, не менее пятидесяти. Форма... отдаленно антропоморфная.

— «Ариадна», хватит пугать экипаж некорректными аналогиями, — оборвала Соболева, но пальцы её дрожали, когда она перезапускала сканеры.

Одна из теней приблизилась. Она не была видна четко, лишь массивное пятно, но форма угадывалась, туловище, десятки рук, тянущихся к кораблю.

— Всем замолчать. Не двигаться. Не включать ничего, — приказал Коваль.

Тень проплыла в нескольких сантиметрах от иллюминатора. Стекло покрылось инеем. Соболева зажмурилась. Её пальцы машинально сжались на гаечном ключе, который она всегда носила в кармане комбинезона, старый, замасленный. Она взяла его на всякий случай, когда полезла в технический отсек перед сменой, и так и не выпустила. Металл приятно холодил ладонь, напоминая, что есть ещё что-то простое и понятное в этом мире, где тени двигались сами по себе.

Когда тень ушла, в рубке повисла тишина. Слышно было только прерывистое дыхание.

— Это не лед, — выдавил Громов. — Это... они смотрят на нас. Я чувствую взгляд.

— Прекратите панику, — Коваль старался говорить ровно, но адамово яблоко дергалось. Он повернулся к Борисову: — Михаил, ты как?

Психолог открыл рот, но вместо ответа вдруг схватился за голову:

— Они... они говорят... нет, не словами... образами... я вижу... — он замолк, глядя в пустоту.

— Борисов!

— Я в порядке. — Психолог вытер пот со лба. — Это не телепатия. Это считывание. Они роются в нашей памяти. Мой прадед... я никогда не видел его фотографий, но я знаю, что это он. Я чувствую. И деревянный дом в Смоленской губернии. И модель... биплан, который я собирал в детстве, он летал надо мной, живой. Они показывают мне то, что я сам забыл.

Волков белый как мел:

— Они показали мне женщину. Я её никогда не встречал, но я понял — это моя прабабка по отцовской линии, которая умерла в блокаду. Они собирают информацию. О нас. О людях.

— Зачем? — спросила Разумовская.

— Чтобы понять, кто мы, — неожиданно твердо сказал Волков. — Помните мой рассказ про Тартар? Титанов сослали в бездну. Если это они...

— Дима, это дико, — перебила Соболева. — Мифы, это поэзия, а не руководство к действию.

— Поэзия? — Волков посмотрел на неё, потом перевел взгляд на ключ, который она всё ещё сжимала в руке. — Лена, ты сама реставрируешь часы восемнадцатого века. Для тебя эти шестеренки, просто механизмы. А для того, кто их сделал, они были и математикой, и искусством, и смыслом жизни. Почему мы не можем допустить, что за этими мифами стоит что-то реальное?