Гипотеза любви

Это была странная разновидность боли, эта ревность. Непонятная, чуждая и непривычная. Она колола и сбивала с толку и была так непохожа на одиночество, которое она испытывала с пятнадцати лет. Оливия каждый день тосковала по матери, но со временем смогла обуздать свою боль и превратить ее в мотивацию для работы. В цель. Но ревность… Это страдание не приносило никакой пользы. Только беспокойные мысли, и что-то сжимало грудь всякий раз, когда она думала об Адаме.

— Мне нужно попросить тебя кое о чем, — сказал он.

Его серьезный тон заставил ее поднять взгляд.

— Да?

— Люди, которые обсуждали тебя вчера на конференции…

Она напряглась.

— Я бы предпочла не…

— Я не стану ни к чему тебя принуждать. Но кто бы они ни были, я хочу… Я думаю, тебе стоит подать жалобу.

О боже. Боже. Это какая-то жестокая шутка?

— Любишь жалобы, да? — Она издала смешок. Слабая попытка пошутить.

— Серьезно, Оливия, если ты решишь, что хочешь это сделать, я помогу тебе, чем смогу. Я мог бы пойти с тобой и поговорить с организаторами конференции, или мы могли бы заполнить девятую форму Стэнфорда…

— Нет. Я… Адам, нет. Я не буду подавать жалобу.

Она потерла глаза кончиками пальцев, чувствуя себя так, словно это все был один огромный жестокий розыгрыш. Вот только Адам об этом не догадывался. Он действительно хотел защитить ее, а Оливия хотела лишь… защитить его.

— Я уже решила. Это принесет больше вреда, чем пользы.

— Я знаю, почему ты так думаешь. Я чувствовал то же в аспирантуре по отношению к своему научному руководителю. Мы все чувствовали то же самое. Но с этим все-таки можно бороться. Кто бы это ни был, он…

— Адам, я… — Она провела рукой по лицу. — Я хочу, чтобы ты оставил эту тему. Пожалуйста.

Несколько минут он молча внимательно смотрел на нее, затем кивнул.

— Ладно. Конечно. — Он оттолкнулся от стены и выпрямился. Он явно был не согласен, но старался уважать ее желания. — Хочешь, сходим поужинать? Неподалеку есть мексиканский ресторан. Или суши… Настоящие суши. А потом в кино. Может, найдется один-два фильма, в которых не умирают лошади.

— Я не голодная.

— Неужели. — Он смотрел с легкой насмешкой. Ласково. — Не знал, что такое возможно.

— Я тоже. — Оливия слабо усмехнулась, а затем заставила себя продолжить: — Сегодня двадцать девятое сентября.

Короткая пауза. Адам смотрел на нее внимательно и с недоумением.

— Да.

Она закусила нижнюю губу.

— Ты знаешь, что декан решил насчет твоих фондов?

— А, точно. Фонды будут разморожены. — Он казался счастливым, его глаза сияли почти по-мальчишески. Это немножко надорвало ей сердце. — Я хотел сказать тебе сегодня за ужином.

— Это здорово. — Она выдавила из себя улыбку, слабую и жалкую на фоне ее растущей тревоги. — Это действительно здорово, Адам. Я рада за тебя.

— Должно быть, все дело в твоем мастерстве нанесения крема от солнца.

— Да. — Ее смех звучал фальшиво. — Придется включить это в резюме. Фейковая девушка с большим опытом. «Майкрософт офис» и отличные навыки работы с солнцезащитным кремом. Доступна немедленно, только для серьезных абонентов.

— Не немедленно. — Он смотрел на нее с любопытством. С нежностью. — Я бы сказал, не в ближайшее время.

Тяжесть — та, что пришла вместе с осознанием, что нужно делать, — стала сильнее. Момент настал. Заключительный аккорд. Сейчас все должно закончиться. Оливия могла это сделать, и сделает, и тогда все станет лучше.

— Думаю, мне стоит… — Она сглотнула, и будто кислота растеклась по горлу. — Быть доступной. — Она вгляделась в его лицо, сжала кулак, натянув на него рукав свитера. — Мы поставили себе крайний срок, Адам. И мы добились всего, чего хотели. Джереми и Ань вместе… сомневаюсь, что они вообще помнят, что мы с Джереми когда-то встречались. А твои фонды разморозили, это замечательно. Правда в том…

Глаза щипало. Она зажмурилась, сумев удержать слезы. С трудом.

Правда, Адам, в том, что твой друг, твой коллега, человек, которого ты явно любишь, который близок тебе, на самом деле ужасен и отвратителен. Он говорил мне вещи, которые могут оказаться правдой, а могут и ложью… я не знаю. Я не знаю точно. Я больше ни в чем не уверена, и я очень хочу спросить тебя. Но я страшно боюсь, что он может быть прав и что ты мне не поверишь. И еще больше боюсь, что ты мне поверишь и мои слова заставят тебя отказаться от чего-то очень важного для тебя, твоей дружбы и твоей работы с ним. Как видишь, я всего боюсь. Поэтому, вместо того чтобы сказать тебе всю эту правду, я скажу тебе другую правду. Истину, которая, я думаю, будет лучше для нас. Истину, которая выведет меня из уравнения, но улучшит результат. Потому что я начинаю задаваться вопросом, действительно ли это и значит любить. Спокойно думать о том, чтобы разорвать себя в клочья, лишь бы сохранить в целости другого человека.

Оливия глубоко вздохнула.

— Правда в том, что мы отлично справились. И пришло время разойтись по домам.

По тому, как приоткрылись его губы, по его растерянному взгляду, ищущему ее взгляд, она поняла, что он еще не осознал значение ее слов.

— Не думаю, что стоит кому-то прямо говорить об этом, — продолжила она. — Люди перестанут видеть нас вместе и через какое-то время решат, что у нас ничего не получилось. Что мы расстались. И может быть, ты… — Это была самая трудная часть. Но он заслуживал того, чтобы это услышать. В конце концов, он сказал ей то же самое, когда решил, будто она влюблена в Джереми. — Я желаю тебе всего наилучшего, Адам. В Гарварде и… с твоей настоящей девушкой. Кого бы ты ни выбрал. Я не могу представить, чтобы кто-то не ответил взаимностью на твои чувства.

Она подметила точный момент, в который он все понял. У него на лице боролись самые разные чувства: удивление, растерянность, намек на упрямство, уязвимость на долю секунды — и все это растворилось в пустом, непроницаемом выражении лица. Затем Оливия увидела, как дернулся его кадык.

— Верно, — сказал он. — Верно.

Он уставился на собственные ботинки, абсолютно неподвижный. Он медленно принимал ее слова.

Оливия отступила назад и перекатилась с носка на пятку. Снаружи зазвонил чей-то айфон, через несколько секунд кто-то расхохотался. Обычные звуки обычного дня. Все это было так обычно.

— Это к лучшему, — сказала она, потому что молчание между ними… Этого она просто не могла вынести. — Мы так договаривались.

— Как хочешь. — Голос у него был хриплым, и он казался… отсутствующим. Словно ушел куда-то внутрь себя. — Как сочтешь нужным.

— Я не в силах отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал. Не только для Ань. Когда мы встретились, мне было так одиноко, и… — Она сделала паузу, потому что не могла продолжать. — Спасибо за тыквенный латте, и за тот иммуноблот, и за то, что прятал чучела белок, когда я приходила к тебе, и…

Она больше не могла заставить себя говорить и не давиться словами. Глаза уже горели, слезы угрожали выплеснуться наружу, поэтому она решительно кивнула, поставив точку в этом неоконченном предложении, конца которому не было видно.

И это было бы все. Это наверняка был бы конец. Они бы так и оставили все как есть, если бы по пути к двери Оливия не прошла мимо него. Если бы он не протянул руку и не остановил ее, положив ладонь ей на запястье. Если бы он немедленно не отдернул руку и не уставился на нее с выражением ужаса, словно испугавшись того, что осмелился прикоснуться к Оливии, не спросив сначала разрешения.