Оберег для разбойника

Синеглазый склоняет голову набок, наблюдая за тем, как я накрываю на стол.

— Разве тебе плохо платят? — спрашивает, усаживаясь на единственную лавку.

— Как ты, ещё не платили ни разу, это точно. А так… Не жалуюсь. На кусок хлеба, постные щи и крышу над головой хватает. И то хорошо.

Молодец прищуривается, продолжает разглядывать меня.

— Где твоя родня? Почему ты здесь одна?

— Нету у меня никого. И не было. А твоя родня кто? Ты из какого сословия будешь?

— Моя родня почти вся мертва. Отец, мать, братья. Лишь двоюродный братец остался, — отвечает разбойник, хмуря брови.

Чего это вздумал хмуриться? Жаль умерших родителей или сердит на брата? Но не спрашиваю, не моё дело.

— Ладно уж, есть давай. У меня живот сводит от голода, маковой росинки во рту не было весь день.

Подаю синеглазому ложку, ломаю на куски хлеб, наливаю в единственную кружку квас из бутылки и придвигает к нему.

Благо ложка вторая имеется и я без разговоров запускаю её в горшок с жарким, вытаскиваю кусок мяса и отправляю в рот.

— Ум-м… — даже жмурюсь от удовольствия.

Эх, нечасто такие яства бывают на этом столе. И когда ещё будут, неизвестно.

— Вкусно?

— Ага, — киваю. — А ты чего не ешь?

— На тебя смотрю. Больно уж ты красивая.

Закашливаюсь, поперхнувшись куском хлеба. Никого мне такого не говорил. Никогда.

— Зачем же врать? Какая я красавица? У меня даже косы нет. Вот, — трогаю свои стриженые волосы, ещё не успевшие отрасти даже до плеч.

— А где она?

— Продала, — вздыхаю, вспоминая свою длинную косу, толщиной в руку.

— Продала? Это кому же такой товар надобен? — синеглазый вскидывает брови.

— Девкам, у кого три волосинки, надо же как-то замуж выходить. Вот и покупают, вплетают потом в свои волосы.

— А тебе, значит, не надо?

— Мне не надо. Меня не возьмут. Да и… Марфе, ну хозяйке, у которой я живу, деньги очень нужны были, у неё муж умер и сын. А долги остались. Дом хотели забрать. Вот и продала… Да неважно, впрочем. Продала и продала. Мне без надобности, пусть другой послужит.

Разбойник отводит взгляд и тоже принимается за еду.

Некоторое время молчим, сосредоточенно жуём, думая о своём.

Я гляжу на него, и в груди что-то сжимается. Молодой, сильный, кудрявый. А смерть за ним по пятам ходит. А мне почему-то ужасно не хочется, чтобы его белое тело окоченело, а яркие глаза закрылись навсегда.

— Как тебя зовут? — спрашиваю, сама не знаю зачем.

Мне совсем не волнует, какое преступление он совершил. Плевать, за какие приглашения ищут его княжеские стражники. А вот имя хочет узнать.

— Яром кличут. А тебя я знаю как — Маруся.

— Верно, Маруся…

Доедаем в тишине, лишь изредка переглядываясь. После трапезы убираю посуду, мою опустевший горшок и ложки в тазу, что стоит под умывальником, споласкиваю чистой водой и ставлю на полку. Смахиваю крошки, открываю окно и бросаю их птицам. Вроде всё как всегда, каждый день ведь так делают, но движения становятся резкие, нервные. Волнуюсь.

— А ты, правда, нецелованная? — голос синеглазого заставляет вздрогнуть.

— Что? — распахиваю глаза, понимая, что молодец подошёл совсем близко и теперь смотрит сверху вниз, готовый вот-вот прикоснуться.

Глава 6 Оберег для разбойника

Он такой высокий… Синие глаза смотрят нежно, будто ласкают. Это так непривычно, странно… Почему вдруг стало трудно дышать? Отчего сердце трепещет, будто птица, попавшая в силки?

Разбойник не спрашивает ничего, смотрит и улыбается, а затем кладёт руку мне на поясницу и притягивает к себе, заставляя прижаться к упругому, крепкому телу. Чувствую его запах, мужской, терпкий. Длинные пальцы жгут даже через одежду, а в том месте, где соприкасаются наши тела, зарождается огонь, настоящий, клокочущий, жаркий.

Синеглазый склоняется к моему лицу, его дыхание щекочет кожу. В тот же миг сладкая нега окутывает с головы до ног, заставляя прижаться теснее.

Умом понимаю, что нельзя позволять ему трогать меня и уж тем более целовать. Но не могу противиться. Он такой… красивый…

Его тёплые губы касаются моих.

— Ах… — выдыхаю изумлённо.

Разряд молнии прошивает насквозь. Невероятно, сладко, жарко…

Знаю, что надо оттолкнуть, но не могу, не хочу. Пусть целует, хотя бы ещё одно мгновение.

— Сладенькая девица, нежная… — шепчет, покрывая поцелуями мои губы и щёки. — Продолжать? Прекратить? Что ты хочешь?

Умираю от счастья и удовольствия в его руках. Но разум не дремлет, а кричит благим матом.

Нельзя ведь, нельзя! Такие игры до добра не доводят.

Собираю по крупицам остатки воли.

— Отпусти… — выдавливаю из себя жалобно. — Нельзя нам, нельзя…

— Почему же, маленькая? — проклятый соблазнитель льнёт сильнее, прижимает теснее, ласкает настойчивее.

— Знамо дело, почему… Ты мне не муж, а я не твоя жена… — бормочу, задыхаясь от блаженства.

Внезапно он отпускает. Отходит на шаг, сверкает глазищами.

Ошарашенно смотрю на него, с трудом приводя в норму сбившееся дыхание.

— Отпустил. Довольна? — говорит, не отводя взгляда.

Киваю. В груди разливается жгучее разочарование, душа рвётся к нему, но разум ликует. Убереглась, ведь.

— Спасибо… — опускаю голову, отхожу в уголок, усаживаюсь на лавку.

— За что?

— Понятно за что, за то, что не снасильничал, силой своей не воспользовался, и моей слабостью.

В ответ окидывает меня долгим, задумчивым взглядом.

— Это тебе спасибо. Знаешь, что было бы, коли бы ты меня не спрятала?

— Отчего же не знаю? Виселицу для тебя приготовили, у княжеского двора.

— Так оно и есть.

— Ладно уж. Что ты натворил, не спрашиваю. К чему мне лезть в чужие дела? Нечего.. Спать давай. Я на лавке лягу, а ты уже там на постели. На лавке ведь не поместишься.

Яр оглядывает короткую хлипкую лавочку.

— Нет уж. Идём вместе на постель. Я тебя не трону. Даю слово чести. Просто обниму.

Пожимаю плечами, встаю с лавки и шагаю к соломенному ложу.

Для разбойника слово - чести закон. Хоть этот народ не самый праведных, но обещания не нарушают. Раз сказал, значит не тронет. Поэтому укладываюсь у стены и позволяю обнять себя.

Засыпать в мужских объятиях оказывается очень приятно. Тепло, немного волнительно, сладко. Сама не замечаю, как погружаюсь в сон. А в ночных грёзах вновь и вновь целую красавца, синеглазого разбойника.

Утром он будит меня чуть свет.

— Мне пора, Маруся. Нужно идти.

Вскакиваю, прижимаю руки к груди, желая унять трепещущее сердце. Ох как не хочется расставаться с ним! И страшно, вдруг поймают и казнят! Жалко глаза синие-синие! Жаль молодую душу.

— Постой! Я сейчас тебе оберег дам. Самый сильный, что у меня есть. Он тебя защитит. Обязательно защитит, даже не сомневайся!

— Подбегаю к корзине, в которой храню разные амулеты и зелья, сваренные из трав.

Нахожу маленький камешек с отверстием посередине, в которое продет кожаный шнурок.

— Вот! Самый что ни на есть действенный. Ты верь только? Ладно?

— Буду верить, Маруся… — принимает и надевает на шею, пряча под одеждой.

Почему-то слёзы набегают на глаза. Морга часто-часто, но когда они всё-таки скатываются по щекам, быстро вытираю их ладонями.

— А чего же ты плачешь? С твоим оберегом мне ведь ничего не страшно.

— Это ритуал такой. Но не знаю, подействует ли, я ведь теперь целованная… — улыбаюсь сквозь слёзы.

Синеглазый тоже улыбается и подходит ближе.

— Если поцелуешь, точно подействует…

Когда он уходит, опускаюсь на постель, и некоторое время сижу тяжело вздыхая.