Страница 182 из 253
Нужно, чтобы остальные узнали. Мы должны решить, как использовать это.
Потому что здесь ничего не останется. Ни монеты, ни камня.
Но сейчас я пришла ради одного-единственного.
У лестницы я повернула вправо и увидела проход между ящиками, ведущий к двери. Пройдя под округлой аркой, повернула ручку — дерево застонало. Я шагнула внутрь и замерла, чувствуя, как эйтер клубится и закручивается.
Розы.
Я уловила тонкий шлейф духов Исбет.
С подобным нельзя просто сказать «всё в порядке».
Сжав челюсти, я вошла. Факелы вспыхнули по моему зову. Я прошла мимо плюшевого алого шезлонга, на котором до сих пор легко вообразить Исбет — лениво и изысканно раскинувшуюся, — и такого же мягкого кресла, в котором сидела я, когда ноги ещё не доставали до пола, пока с годами это не изменилось. Мой взгляд упал на позолоченный табурет и усыпанный рубинами туалетный столик с сапфировой щёткой. Я подняла её.
В щетине запутались тёмные волосы.
С подобным нельзя просто сказать «всё в порядке».
Я вернула щётку на место и подняла взгляд на стеклянный шкаф за столиком, к тому, что искала.
Не на пустую полку, где когда-то стояла корона Кровавого короля. И не на ту, где покоилась корона Кровавой королевы. Меня интересовало то, что было между ними. Обойдя столик, я остановилась перед стеклом.
На багряном бархате лежал предмет неправильной формы с острыми, как кристаллы, гранями, мерцая ярким серебром.
Звёздный алмаз.
С подобным нельзя просто сказать «всё в порядке».
Я потянулась к маленькой ручке на дверце и обнаружила, что она заперта. Ключ… Его всегда носила с собой Исбет или одна из Прислужниц. Вероятно, он был при ней, когда она сделала последний вдох.
Толстое стекло разлетелось с хрустальным звоном, как водопад сверкающих осколков, когда я приложила ладонь к поверхности. Я просунула руку внутрь и остановилась в дюйме от алмаза. Часть меня не хотела прикасаться к тому, что теперь казалось гробницей.
Сжав губы, я обхватила камень пальцами. Повернувшись от витрины, села на край кресла и разжала ладонь. Алмаз был величиной с мою руку и словно имел очертания звезды. Повернула его на бок. Ну… отчасти. Я смотрела на него.
Я ничего не чувствовала.
Не знала, чего ожидала. Вспышки энергии? Озарения? Если её душа была и моей душой, и если она хранилась в этом камне, разве я не должна что-то почувствовать?
Но это был просто алмаз, смутно похожий на звезду. Ничего особенного. И всё же…
В детстве меня к нему тянуло. Я часто рассматривала его, пока Исбет расчёсывала волосы перед приёмом или перебирала бесчисленные драгоценности. Помню, как гадала, что в нём такого.
За несколько лет до того, как она отправила меня в Масадонию, Исбет достала алмаз из витрины, опустилась передо мной на колени и сказала: «Самые прекрасные вещи в королевстве часто имеют рваные, неровные линии…»
Я знала, что она говорит о моих шрамах. И когда добавила, что красота часто бывает сломанной, колючей, всегда неожиданной, я поверила: она говорит и обо мне.
Но теперь мне казалось, что она говорила о себе.
Потому что она оказалась куда более изломанной и ядовитой, чем я могла вообразить, раз была способна на всё, что сотворила. И я не верила, что она не знала, что скрывал этот камень.
Каллем должен был рассказать. И, зная это, она понимала пророчество.
Отвращение и злость закипали во мне, пока я проводила большим пальцем по неровным граням алмаза. Как Каллем мог позволить, чтобы с его сестрой это случалось снова и снова? Ответа не было. То же самое — с Исбет. Видимо, отчаяние и горе исказили их до неузнаваемости.
Как я могу быть их кровью?
Эта мысль привела меня к Миллисент. Знала ли она об этом? Пророчество — да, но об этом? Я покачала головой. Даже если знала, что бы это изменило? Это не означало, что она поддерживала происходящее. В конце концов, она — как и я, пешка на доске, выстроенной задолго до нашего рождения. Её создали, чтобы быть Первой дочерью…
Потому что так было написано в пророчестве.
Сидя в безмолвном Хранилище, я поняла: вероятно, Исбет родила Миллисент только потому, что ей нужна была вторая дочь.
Глухой, короткий смешок сорвался с губ. Боги. Это так очевидно, а мы думали, что план Исбет пошёл наперекосяк с Миллисент. Что она не смогла Вознестись из-за слабости Кастила и попыталась снова со мной. На деле ей просто нужны были две дочери, рождённые от первого смертного.
Хотя Миллисент она пощадила.
Но мы с ней никогда не узнаем, спасла ли она свою дочь из-за строки «Вместе они преобразят миры, встречая конец». Может, она понимала: Миллисент должна жить. Или же это было чем-то похожим на материнскую любовь? Скорее первое — если вообще речь в пророчестве шла о нас с Миллисент.
Неважно. В итоге Исбет обеспечила Колису возможность прийти за одной из своих дочерей. И, боги, это…
Это за гранью.
Всё это — за гранью.
Грани алмаза мерцали, пока я медленно выдыхала и опускала руку. Как всё это вообще могло случиться?
Лучше спросить: почему Эйтос просто не позволил Стории умереть окончательно? Глаза распахнулись. Если бы позволил — меня бы не было.
И, боги, эта мысль сводила с ума.
Как и осознание, что именно из-за этого я чувствую себя иной с момента пробуждения. Не будто я кто-то другой — но словно изменённая.
Как и факт, что я — объект навязчивого влечения Колиса. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы он просто забрал искры и убил меня. Это лучше, чем альтернатива. Потому что она…
Она заставляла вспомнить прутья клетки и всё, через что Колис провёл Сторию. Заставляла вспомнить Тирмана, его «уроки» и то, чего я не помнила — чему не позволяла себе вспоминать.
Я поёжилась, крепче сжав алмаз, пока кожу словно не покрыло зудящее ползущее чувство. Я снова покачала головой, будто это могло стереть ощущение осквернённости. Доказать, что ничего этого нет. Что именно его «любовь» — причина, по которой я должна убить его, о чём Судьбы предпочли умолчать.
С подобным нельзя просто сказать «всё в порядке».
Но это не имело значения.
Серафена была права: он придёт за мной. И я ясно видела, что случится, когда он придёт.
Он принесёт смерть.
Он уже принёс её в Стоунхилл. Но на этот раз жертвами станут не незнакомые мне люди с неизвестными именами.
Из-за своей больной одержимости Колис принесёт смерть каждому, кого я люблю. Уже приносил. И принесёт снова.
Я видела это слишком отчётливо — словно видение. И это… пугало до дрожи.
Те, кого я люблю, погибнут. Погибнут, несмотря на Союз. Выживание не гарантировано. А я? Мне ещё повезёт, если я умру вместе с ними. Что-то горькое и липкое стянуло грудь.
Страх.
Я не выбирала это.
Я не решала, что Эйтос возьмёт мою жизнь и превратит её в оружие. Не я замышляла, что мать превратит мою жизнь в орудие мести.
Вся моя жизнь была такой, пока я не выбрала себя в Нью-Хейвене. Выбрала чувствовать. Любить. Жить. По крайней мере, я наивно так думала. Но было ли это выбором? Или — предначертанием? Игрой Судеб?
Эта мысль не должна была задевать. Я должна была привыкнуть. Но задела. Та ярость, что копилась со Стоунхилла, рванулась наружу, как дым от пламени, тлевшего веками. Сущность последовала за ней, клубясь и растекаясь.