Страница 14 из 100
Глава 5. Год 1916.
Открыть совещание никто не насмеливался. Адъютант сменил давно остывший чай на свежий, а в кабинете по-прежнему по углам, за шторами, в люстре пряталась выжидательная тишина. Все в помещении, находившиеся в угнетённом состоянии, отдавали себе отчёт, что необходимость порвать эту тишину настанет неизбежно, но каждый противился побороть свою нерешительность.
— Господа, — кинув взор на портрет Императора, наконец произнёс временный хозяин кабинета, занявший его вынужденно по прибытии в здание Адмиралтейства из здания градоначальства. — Отречение Государя — факт свершившийся, но этот факт ни коим образом не обязывает нас опустить руки и отдаться на волю судьбы. Священный долг защищать своё Отечество с нас никто не снимал. Мы не имеем права терять веру в себя, в свои силы и возможности. Надо отчётливо понимать, что жизнь не всегда идёт так, как нам бы хотелось. На нашу долю выпало не простое испытание. Но... Должностей нас никто не лишал. Мы должны, нет, мы просто обязаны взять власть в свои руки.
Мужчина в пенсне, с обвисшими усами и лысым, лишённым какой-либо жизни черепом, в мундире с погонами генерала от инфантерии, нервно вскочил из кресла и заметался по кабинету.
— Вы абсолютно правы, Сергей Семёнович. Абсолютно. Императрица Александра Фёдоровна настояла на моём назначении военным министром за верность трону, и Государь приказ подписал до своего отречения. Я не слагаю с себя исполнение возложенных царствующей особой обязанностей. Не слагаю и всё тут.
Хозяин презрительно поморщился при словах генерала «военный министр», но вовремя наклонил голову к чашке с чаем, чтобы его гримасу никто не заметил. Да, он отдавал должное трудолюбию генерала, его исполнительности и аккуратности в делах, но именно как усердного кабинетного работника. В военные министры этот, оторванный от армейской жизни, часто мелочный и докучливый начальник ну никак не годился.
— К сожалению, трон рухнул, — бросил он в пространство, не адресуя свою фразу кому-то конкретно.
— Рухнул. Рухнул, — накручивал себя генерал в пенсне, не прекращая ускоренные пробежки по ковровой дорожке, — Но это рухнула монархия. Россия от того не рухнула. Нет. Не рухнула. У матушки Руси есть верные сыны. — погрозил он пальцем кому-то в потолок, — Е-есть! Это её армия. Это мы, наконец. Необходимо немедленно организовать подавление беспорядков. Надо организовать присылку с фронта верных частей.
«Организатор хренов», — с нескрываемым презрением подумал Хабалов.
— Укротить это быдло. Какое правительство? Кому Государь передал власть? Кто они такие? Простолюдины! Чернь! Что Вы молчите, Михаил Ипполитович? — Беляев резко остановился напротив третьего участника совещания.
— В конце концов Вы начальник военной охраны Петрограда. Какие у Вас мысли?
Занкевич тяжело вздохнул и медленно достал из лежавшей на столе пачки папиросу. Словно невидящим взглядом он смотрел на неё, при этом изредка постукивая гильзой о коробок спичек.
— Я не могу с уверенностью сказать, какие из частей гарнизона не подверглись этой заразе и сохраняют верность присяге. Не... мо...гу. Даже казачий караул Государя переметнулся на сторону этих большевиков. Офицеры Измайловского полка, который составляет наши основные силы, и те находятся в неуверенности, колеблются. Каким составом Вы собираетесь давить эту гидру? У меня под рукой, смешно сказать, фактически одна пулемётная рота, две батареи без снарядов, у Зимнего на охране Преображенский полк. Вот умереть около Зимнего я вам и предлагаю.
— Не будем забывать, что это роты не фронтового комплектования. У нас роты имеют до полутора тысяч штыков, — возразил Беляев, — Вы что же полагаете, что из двухсоттысячного гарнизона Петрограда не осталось надёжных частей? Значит, будем дожидаться прибытие Текинского казачьего полка и Дикой Кавказской дивизии.
В дверь постучали и вошёл адъютант Мацкевич.
— Ваше Высокопревосходительство, разрешите обратиться к Его Превосходительству генерал-лейтенанту Хабалову? — лихо щёлкнув каблуками, вытянулся он в сторону военного министра.
Беляев отмахнул рукой. Поручик повернулся к Хабалову.
— Ваше Превосходительство, звонили из Зимнего. Преображенский полк самовольно покинул отведённый участок охраны и ушёл в казармы. У дворца остались рота Егерского полка и рота Стрелкового полка.
Хабалов в задумчивости покрутил пустую чайную чашку, отрешённо посмотрел в сторону окна, изучающе на генерала Беляева, и решительно поднялся из-за стола.
— Господа, я попробую переговорить с солдатами, которые собрались у Адмиралтейства.
Генерал не спеша шёл по зданию Адмиралтейства. На втором этаже, разместившись прямо на полу, выставив наблюдателей у окон, тихо переговаривались солдаты пехотного подразделения. Здесь же, на втором этаже, на подходящих для обстрела углах, стояли пулемёты. Во дворе торчали стволы артиллерии. Которая была без снарядов. Сергей Семёнович трезво оценивал возможность обороны Адмиралтейства. Она была бежнадёжна.
«Почему?... Почему так?... Неужели я заблуждаюсь? Неужели мои мысли о возможности взять власть под свой контроль — это бредовые идеи нездорового умом человека? Неужели все вот так просто готовы отдать эту власть непонятно кому? Неужели?..»
Генерал на мгновенье задержался у двери, но потом без колебаний толкнул её.
Толпа на улице бурлила. Это была именно самая настоящая толпа, а не организованные, приученные к дисциплине и порядку воинские части. Разбившись на множество крупных и мелких кучек, солдаты яростно обсуждали новости, которые поступали, стекались к штабу из разных концов города, от разных источников и с разной долей достоверности.
Увлечённые своими рассуждениями солдаты не сразу заметили вышедшего на крыльцо генерала. Постепенно шум начал стихать, они с нескрываемым любопытством уставились на командующего войсками Петроградского военного округа.
— Æддагон мыст мидæггаджы расырдта [1], — процедил Сергей Семёнович, обводя взглядом солдат, непроизвольно подтянувшихся, подчиняясь вбитому годами муштры повиновению начальству.
— Æххуыс дын чи бакæндзæн, æххуыс уымæй агур [2].
Один из стоявших перед генералом унтер-офицер с огненно-рыжими волосами, выбивавшимися из-под фуражки, пренебрежительно, развязно шагнул поближе к Хабалову.
— Вы что-то имеете сказать, господин енерал?
Уже само обращение, нарушавшее устоявшиеся правила, когда к командиру столь высокого чина не пристало даже применять форму обращения «господин генерал», а исключительно лишь, в соответствии с табелем о рангах, «Ваше превосходительство», наталкивало на мысль, что солдат не просто выпендривается перед своими сослуживцами, а целенаправленно нарывается на скандал.
— Æвзæр фыс — дзугхал [3], — прошипел Хабалов.
— Чаво-о? Ты по-человечески бормочи. С людями говоришь. Не с чурками. — оглядываясь на однополчан, рисуясь своим бесстрашием, изгалялся унтер.
— Солдаты! — игнорируя кривляния рыжего, крикнул в толпу генерал. — Да, Император сложил свои полномочия. Но вспомните, что вы давали присягу не только царю, но и Отечеству... Отечество же осталось. Я обращаюсь к вашему здравому рассудку, к вашей совести. Не слушайте преступных подстрекателей, которые зовут вас к измене. Исполняйте ваш долг перед вашими братьями, которые в окопах сейчас стоят грудью за страну, за народ. Берегите нашу общую мать — нашу родную Россию. Не предавайте же ваших братьев!
Сергей Семёнович снял очки, достал из кармана платок и не спеша, вглядываясь в лица солдат, стараясь понять, насколько проникли в сердца его слова, тщательно протёр их. Рыжий, словно ужаленный в пятую точку козлик, скакал то в одну сторону солдатских рядов, то в другую, стремясь понять то же самое, что волновало и генерала.