Страница 1471 из 2474
– Я довез Розмари до Саутгемптона и посадил ее там на поезд.
Затем он переворачивает страницу с нотами и продолжает играть. И я обнаруживаю, что не могу дышать, мое сердце создает какофонию с мягкой округлостью приглушенных клавиш, легким постукиванием его ногтей по слоновой кости.
– Подумай сейчас о Томми и соберись с духом, – бормочет Курт. – Попытайся побороться за свободу, которую ты заслуживаешь.
Я сглатываю, заставляю себя посмотреть ему в лицо.
– Вчера вечером я ходила на танцы… с Томми Барбаном. Мы пошли…
Он внезапно ударяет по клавишам.
– Не рассказывай мне об этом.
Я цепенею, сердце бешено колотится в тишине.
Он поднимает бокал, осушает его до дна, затем возвращает на место и снова начинает играть.
– Посмотри, как у него трясутся руки, – тихо говорит Курт. – Тебе жаль его, не так ли?
– О, Дик.
– Я подхожу к нему, осторожно касаюсь его плеча, но он вздрагивает, дергается.
– Не прикасайся ко мне!
– Правильно, Крейн, – шепчет Курт. – Теперь ты точно знаешь, к чему все это ведет. Ты знаешь, что он собирается сделать с тобой снова.
Он поворачивается ко мне с бесстрастным взглядом.
– Я как раз размышлял о том, что я о тебе думаю…
– Обесчеловечивай ее, Доминик. Я хочу, чтобы ты был жестоким. Не сдерживайся.
И я снова начинаю замыкаться в себе, печально улыбаясь и закрывая глаза.
– Почему бы не добавить новую классификацию в твою книгу?
– Я думал и об этом,
– холодно отвечает он. –
Более того, помимо психозов и неврозов…
– Тебе следовало бы быстрее давать задний ход, Крейн, – шепчет Курт. – Ты знаешь, что у нее нет ни единого шанса. Пусть она рассыплется.
И все же я стискиваю зубы, дрожа.
– Я пришла сюда не для того, чтобы ссориться.
– Тогда зачем ты пришла, Николь?
– Нападай на нее сильнее. Будь безжалостен. Она настоящий враг, не так ли?
Он дико трясет головой.
– Я больше ничего не могу для тебя сделать. Я пытаюсь спастись сам.
Я улыбаюсь, теперь слезы льются ручьем.
– От моего влияния?
– Прибей ее к чертовой матери, Доминик!
Он смотрит на меня, его глаза полны ненависти.
– Профессия иногда вынуждает меня связываться с сомнительной компанией.
Пауза.
– Где у нас Томми? – гремит Курт.
Тишина.
– Кто-нибудь позовет Фредди? Он пропустил гребаный выход!
– Эм-м. На самом деле, Курт…
Это Иден: резиновые подошвы ее армейских ботинок скрипят по плитке, стопка бумаг шуршит в руке.
– Да, Иден? – вопрошает Курт, сверкая глазами.
Она с извиняющимся видом протягивает ему бумаги, и он разводит руками.
– Что? – огрызается. – Что это?
Иден вздрагивает.
– Руперт…
– А? – Курт усмехается. – А что с ним? Я думал, старина «Совиные глаза» не выдержал пребывания на съемочной площадке с большими мальчиками и удрал домой, в Лос-Анджелес. – Он оглядывает комнату, с вызовом подняв брови.
– Ну, он только что прислал по электронной почте новую концовку на ваше одобрение, – говорит Иден и, поскольку Курт молчит, нерешительно продолжает: – В письме он объясняет, что взял из книги одну из реплик Томми, а также отрывок с мнением Дика и передал их Николь. Он говорит, что переназначение этих линий имеет решающее значение для адаптации. Возможно, вы захотите взглянуть. – Она просматривает бумаги. – Это полностью отменяет выход Томми.
– Это нелепо, – отмахивается Курт. – Мы уже выбиваемся из графика, и вдруг наш дорогой отсутствующий отправляет в последнюю минуту по электронной почте изменения на мое одобрение, вырезая главного героя из сцены, которую мы собираемся снимать? Это абсурд, это чертовски неслыханно. Так что нет, Иден, на самом деле, я ни хрена не хочу смотреть.
– Я хочу, – тихо говорю я. Курт бросает на меня свирепый взгляд, и я моргаю, прикусывая губу. – Концовка не сработает, Курт, и ты это знаешь. Николь не может оставаться жертвой в последнем противостоянии. Она должна дать ему отпор, раз и навсегда. – Я многозначительно смотрю на него. – Возможно, правки для этого.
Он сжимает челюсти, виски пульсируют, однако он знает, что я права. Он резко кивает, и Иден быстро распределяет страницы по комнате. Я бросаю взгляд на новые строчки, выделенные красным, затем перевожу взгляд на Доминика, на Курта.
– Может, нам просто прочесть это вслух?
– Ни в чем себе не отказывай, Крейн, – говорит он, широко взмахивая рукой. – С того места, на котором мы остановились.
Дрожа, я начинаю читать:
–
Ты помнишь, что ты писал обо мне, Дик, в исследованиях моей болезни? Вот я зачитаю тебе твои собственные слова, прямо из книги: «Кто-то пишет о заживших шрамах, что является косвенной параллелью патологии кожи, но в жизни отдельного человека такого не бывает. Есть открытые раны, иногда уменьшающиеся до размеров булавочного укола, но все равно остающиеся ранами».
Я поднимаю взгляд на Доминика, перевожу дыхание. Собираюсь с духом.
– Ты всегда относился ко мне как к пациенту, потому что раньше я была больна. По твоим словам, мои раны остались навсегда – у меня нет никакой надежды на исцеление. Но ты ошибаешься, Дик: мои раны затянулись. Я больше не больна, я исцелилась. И я наконец-то смогу жить одна, без тебя.
Я нервно бросаю взгляд на Курта, затем снова на страницу.
– Когда ты дарил мне это кольцо, сказал, что я начало и конец всего. В то время эта идея казалась мне романтичной. Но сейчас эти слова звучат как проклятие
.
Я громко сглатываю в тишине.
– Разве это не очевидно, что ты больше не счастлив со мной? И я тоже несчастлива.
– Я протягиваю кольцо. –
Поэтому… я отпускаю тебя.
– Это что, какая-то гребаная шутка?
Я в замешательстве, потом осмеливаюсь взглянуть на Курта. Он свирепо смотрит на меня.
– Выйдем! Сейчас! – Он открывает дверь на террасу, я неохотно следую за ним.
Я прикрываю створку, быстро оглядываюсь, чтобы убедиться, что мы одни. Взгляд Курта устремлен к горизонту, его руки крепко скрещены на груди. С океана дует легкий ветерок, и даже в палящую жару у меня по спине пробегает дрожь.
– Что ты ему сказала?
Я моргаю.
– Кому?
– Перестань прикидываться дурочкой, Крейн, – цедит он. – Я говорю о тебе и твоем жалком питомце Руперте. Ты рассказала ему о нас, не так ли? Что он знает?
Я качаю головой, сердце бешено колотится.
– Он ничего не знает.
– Чушь собачья! – выплевывает он. – Очевидно, ты говорила с ним о нас. Иначе зачем бы ему вставлять эту фразу о кольце?
У меня голова идет кругом, пока я подыскиваю оправдание.
– Это знаменитая цитата о любви Фицджеральда к Зельде. В ней есть смысл…
– Ты лжешь. – Он грубо стаскивает кольцо с пальца, держа его в нескольких дюймах от моего лица. – Я спрашиваю тебя в последний раз, Крейн: откуда Руперт узнал о надписи на этом гребаном кольце, которое ты мне подарила? Зачем ему это писать?
И прежде, чем я успеваю остановить себя, выпаливаю правду, которую – мне так стыдно признаться, Джона, – я скрывала даже от вас.
– Он этого не писал.
Курт сердито качает головой.