Страница 1329 из 2474
«В восемнадцать лет наши убеждения – холмы, с которых мы смотрим, – мысленно повторял он про себя, – в сорок пять – пещеры, в которых мы прячемся».
Ему было всего лишь тридцать пять, и все же с каждым последующим часом Джона обнаруживал, что жертвует принципами, на которых строил самооценку, зарываясь все глубже и глубже в собственную бесконечную пещеру лицемерия. Его нечистая совесть из-за размытых границ противоречивых ролей в жизни Лилы делала правду слишком болезненно ясной: независимо от того, что произойдет у него с Лилой в этот вечер, он знал, что в его намерения не входит хранить верность Мэгги.
Лила, с другой стороны, по-прежнему олицетворяла собой прямо противоположное: ибо в ней душа и дух были едины. Джоне казалось, что чистота ее намерений и неподдельная доброта исходят изнутри, светясь на великолепии ее кожи. Всю жизнь он испытывал неутолимую романтическую тягу к красоте, по-кантовски воспринимая ее как символ нравственного блага…
…Красота – это постоянно нарастающий шум: нежность в голосе Лилы, старая песня по ночам, неистово несущаяся по жизни, как водопад… наполовину ритм, наполовину темнота. Красота великого искусства, красота любой радости… более всего красота женщин…
…Но когда Джона в последний раз вгляделся в отражение, надеясь усовершенствовать свой образ, даже ругая себя за предательство, которое мог совершить в ту же ночь, он с горечью осознал, что такая конгруэнтность вводила в заблуждение, даже была откровенной ложью. Ибо даже если бы красоту можно было рассматривать как символ морали, она никоим образом не указывала бы на наличие морали как таковой. Все, что Джоне нужно было сделать, это посмотреться в зеркало, чтобы увидеть, что на самом деле все может быть как раз наоборот.
Он стряхнул с себя эти навязчивые размышления и ускорил шаг, пробежав мимо уже закрывшегося «Уилсона». За стеклом, словно город-призрак в миниатюре, деревянные стулья были перевернуты на столы, их заостренные ножки, казалось, замерли в состоянии трупного окоченения. Верхний свет был погашен, пол чисто подметен. Единственное свидетельство жизни: все та же одинокая подвесная лампа, горящая низко и покачивающаяся, как это всегда таинственным образом происходило.
Он свернул направо на Вашингтон, затем замедлил шаг, повернув налево на крошечную, укромную улочку. Идя по узкой, вымощенной булыжником дорожке, он не мог не задаться вопросом, почему Лила выбрала квартиру здесь, всего в нескольких шагах от их с Куртом дома. Это противоречило здравому смыслу; находясь так близко друг к другу, их пути наверняка пересеклись бы, и Курту не составило бы никакого труда обнаружить ее убежище. Но, возможно, перевернуть ее жизнь с ног на голову казалось вероятным только маленькими шажками, ее паника была настолько всепоглощающей, что затуманивала процесс принятия решений…
Это действительно была одна из самых трудных частей его работы, тем не менее Джона знал, что как ее терапевт он был морально обязан позволить Лиле совершать собственные ошибки – даже такие серьезные, как эта. И хотя, конечно, ему было бы больно просто стоять в стороне и наблюдать, он знал, что воздержание от суждений – вопрос бесконечной надежды. Он утешал себя мыслью, что будет рядом, чтобы поддержать Лилу сейчас, когда она перейдет на другую сторону.
Дойдя до нужного адреса, он остановился, на этот раз проявив особую осторожность, чтобы убедиться в его правильности. Это была не квартира, а дом – фактически, гостевой домик – с гаражом и… он напрягся, глядя вверх: собственной террасой. Такое место, как это, наверняка стоит целое состояние, но, с другой стороны, почему Лила Крейн должна соглашаться на меньшее? Это, безусловно, имело больше эстетического смысла, чем первое серое, невзрачное место назначения – многоквартирный дом казался прибежищем для новоявленных финансистов, у которых еще не развился вкус и которых заботил только статус почтового индекса. Но это? Это была воплощенная романтика, такое место, которое представляется в мечтах, когда вы произносите –
pied-à-terre
[29]
[Временное пристанище (фр.).]
.
Он проверил телефон. «Опоздал всего на двадцать две минуты», – подумал он. Да уж, отличный способ заставить ее чувствовать себя непринужденно, старина, как будто она действительно в надежных, умелых руках! Пот, словно конденсат, выступил на поверхности его кожи, воздух был теплым и тяжелым. Джона схватился за рубашку, несколько раз безуспешно оттянул ее. Он смахнул пот со лба и верхней губы, затем пробрался мимо густых зарослей плюща, закрывавших вход. Он вытащил ключ из кармана, поколебался. Должен ли он постучать? Он уже сильно опаздывал и отправил сообщение о расчетном времени прибытия, кроме того, Лила дала ему ключ, потому что хотела, чтобы он им воспользовался, не так ли? Джона облизнул губы, вставил ключ в замок, повернул. К счастью, дверь открылась.
Он вошел внутрь и закрыл за собой дверь, затем на мгновение остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте внутри.
– Лила? – позвал он. – Это Джона.
Тишина.
Теперь его взгляд начинал заостряться, словно из серых крупиц материи собиралась расплывчатая картинка.
– Лила? – произнес он снова.
Легкая вибрация. Он вытащил телефон из кармана, внезапное сияние экрана ослепило. Сообщение от Лилы, отправленное три минуты назад. Как он мог его пропустить?
Встретимся на террасе.
Расслабься, старина, сказал он себе. Это объясняло тишину, темноту, верно? Солнце только что село, она была на улице, и ей еще не пришло в голову включить свет. Верно? Он ощупал стены в поисках выключателя, но, не найдя его, включил фонарик на телефоне и начал двигаться по тому, что казалось коридором. Обходя зияющие пасти дверей, он не мог отделаться от отчетливого сверхъестественного ощущения, что за ним наблюдают. Он заставил себя не вглядываться в темные внутренности за порогами, чтобы не увидеть то, что могло безмолвно скрываться там. Еще несколько шагов, и слева от него внезапно обнаружилась лестница, на каждой второй ступеньке которой горели свечи. Дрожащее призрачное сияние, которое они отбрасывали, пробудило в Джоне воспоминания об их совместной ночи много лет назад. С колотящимся сердцем он выключил фонарик, перевел телефон в беззвучный режим и начал подниматься.
Верхняя площадка лестницы вела в большую комнату, вся южная стена которой была отведена под элегантную современную кухню в скандинавском стиле. Остальная часть открытого пространства должна была служить гостиной и столовой, но пока она оставалась пустой, если не считать множества свечей, тихо мерцающих по углам, и огромной подвесной люстры, похожей на колесо обозрения, отбрасывающей паучьи тени по всему помещению. Справа от него: темная лестница, ведущая наверх, в спальни. Стена напротив была полностью стеклянной, а за ней – частная терраса.
Джона открыл дверь на балкон, и его желудок слегка сжался, когда он увидел Лилу, балансирующую на каменном выступе, примыкающем к зданию, прислонившись к внешней стене – сверкающую, как серебро, над жаркой городской суетой. Внезапно он подумал – нелепая мысль, – что ему нужно только легонько подтолкнуть ее, и она полетит вниз. Он даже мог представить это прямо сейчас: ее глаза широко раскрыты, когда она видит того, кто ее предал, и для нее это немыслимо. Беззвучный хлопок ее губ, падение: слишком внезапное для крика. А потом внизу, в сумерках – невообразимое.
Он закрыл глаза, чтобы успокоиться, слишком хорошо зная этот голос – внутреннего уродливого и порочного беса; и как только вздохнул, эта мысль затрепетала и улетучилась. И все же в укромных уголках сознания сохранялась определенная холодность, и Джона не мог не задаться вопросом: что, если однажды равновесие нарушится и он станет существом, пугающим детей, по ночам крадущимся в комнаты, приближаясь к смутному общению с призраками, нашептывающим мрачные секреты безумцам того темного континента на Луне…