Червонец

Наступила минутная растерянность. Они ждали бегства, оправданий, может, звериного рыка. Но не спокойного, делового тона.

– Замок.. – ответил тихий голос из толпы.

– Было-было.. – пробормотала женщина. – Моего Ванюшку спасли тогда..

– Верно. Замковой казной. Личными средствами, не податями, – Мирон сказал это не с упреком, просто озвучил крайне важный факт. – А когда сгорела пол-улицы, кто оплачивал новые срубы? Кто нанимал ваших же мужчин, платя им двойную поденную плату, чтобы ваши семьи не голодали, пока те отстраивали свои же дома?

Люди переглядывались. Злоба понемногу уступала место смущению. Их иррациональный страх натыкался на железную логику.

– А сборы, растущие налоги, а? – попытался найтись мужчина в толпе. – Сколько платим, а всё мало тебе! Не надо тут про семейную казну, мы-то знаем..

– Ага, налоги? – Мирон мягко подхватил реплику. – Сравните, сколько с вас берут и сколько платят в соседнем Ельнике. Уверяю, разница – полтора раза. Не в их пользу.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Они пришли с глухой злобой, а он дал им общение, не умаляя ответственность, от которой они тут же притихли.

– Но я не для того здесь, чтобы хвалиться. Я здесь, чтобы управлять. А хорошее управление начинается с диалога, – Мирон тяжело вздохнул, сжимая крепче кулак. – Так давайте начнем. Есть у кого-то четкая, обоснованная жалоба? Не на мою внешность, а на несправедливый суд? На воровство управителей? На несоблюдение указов? Говорите. Я здесь, чтобы слушать и решать.

Воцарилась оглушительная тишина. Их гнев, лишенный подпитки из слепой злобы, начал угасать. В этот момент Ясна, почти неосознанно, сделала два шага вперед. Она тихонько встала с ним рядом, касаясь плечом его плеча, чтобы быть ближе в такой непростой момент, беззвучно говоря: «Я здесь, я с тобой». Мирон не обернулся, но она почувствовала, как дрогнули мышцы его плеча под кафтаном, как чуть изменилосьего дыхание. Он заметил ее присутствие. И это придало его голосу новую, стальную твердость.

– Я вижу, конкретных претензий к управлению нет. Есть боль, которую вы не знаете, как утолить. Есть страх, которому вы не можете найти имя, – заключил он, и в его голосе впервые прозвучала легкая, холодная усталость. – Но знайте: пока я здесь, ваша жизнь будет строиться на справедливости и порядке. Не на страхе перед тем, кто не похож на вас. На этом мои слова закончены.

Он не стал ждать, пока они разойдутся. Мирон развернулся и медленно пошел к лошадям, демонстративно повернувшись к толпе спиной. Этот жест, полный абсолютной уверенности в своей правоте, покорил людей своей прямотой, и те начали расходиться. Их гнев оказался соломенным домиком, разрушенным одним дуновением здравого смысла.

Но напоследок, перед тем как сесть верхом и двинуться в путь, взгляд Мирона нашел в глубине расступающейся толпы неподвижную фигуру. Гордея. Тот стоял, прислонившись к столбу, и на его лице застыла презрительная усмешка. Он был единственным, кто не поддался ни страху, ни смущению. Он пришел смотреть на провал.

– Так это ты. Садовник, – без удивления произнес он, глядя на мужчину напротив.

– Одурил ты всех красиво, хозяин, – сложив руки на груди, мельком глядя на воинов, Гордей сделал шаг ближе и продолжил. – Сам рычать не можешь, так ребят с собой взял? Ефим, Клим, здорово, как жены? Петр, как сам?

Гордей махнул мужчинам, те молча смотрели на него, держась за рукояти сабель, готовясь стать на защиту в нужный момент.

– Чего ты хочешь? – голос Мирона прозвучал устало, но твердо. – Эта толпа твоих рук дело?

– Красиво, да? – Гордей широко улыбнулся, поправляя шапку на темных вьющихся волосах. – А что собирать народ, если они нутром чуют, что зверю верить нельзя. И девке заодно.

– В чем твоя беда? – Мирон говорил строже, чем с толпой, сурово нахмурив брови. – Неужели ты не помнишь, за что я выгнал тебя из замка?

Гордей фыркнул, и его ухмылка стала еще шире.

– Меня?.. – он сделал паузу, наслаждаясь моментом. – Нет, пан. Не меня. Еще лет пятнадцать назад ты выгнал моих родителей. Не припоминаешь такого, м?

Лицо Мирона оставалось непроницаемым, но Ясна, стоя так близко, уловила едва заметное изменение в его плечах.

– Говори прямо.

– Ах, прямо? – тот наигранно вздохнул. – Ну что ж, давай прямо..Помнишь тот солнечный денек, когда твои родители сгорели в стенах своего проклятого замка? Помнишь. А того, кто оказался крайним?.. Может, мальчишка Мирон? Приказал сушить свои травки, знаешь ли, под окнами, напротив солнца.. Звучит надежно и безопасно, да, ваша светлость? – Он язвительно ухмыльнулся, глядя, как эта стрела вонзается. Но Мирон не дрогнул, остановив рукой шаг охраны, что намеревалась связать Гордея за дерзость. – О, нет! Парнишу не тронули, куда там дите дворянское обижать.. Ему ж еще жениться надобно было, род свой великолепный продолжать, городом править.. Видал я, кстати, твою рыженькую на днях, проезжала здесь. Не в моем вкусе, конечно, но я восхищаюсь! Как же вовремя она сбежала от чудища.

– Не отходи от темы, – голос Мирона стал резче.

– Ха. А вот эта не сбежала, – Гордей хмыкнул, делая широкий жест в сторону Ясны. – Почему она с тобой, а? Умом не вышла? Или, может, она сестрица тебе, что за раненым зверьком ухаживает? Друг по несчастью? Или.. – он притворно-сладко улыбнулся, – ..может, кто-то больше?.. Может, потому ты меня прогнал, что сам на чудачку глаз положил? Кто она тебе, Чудовище, сам-то хоть знаешь?

Стать Мирона резко напряглась, будто от удара кнутом. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону Гордея, и его лицо стало совершенно каменным, лишь глаза горели янтарно-синим огнем.

– По тонкому льду ходишь, садовник, – строго произнес Мирон. – Наш разговор, видимо, окончен.

– Да как окончен! Мы же к самому главному не дошли.. Так что же, помнишь ты, как тебя наказали? – Гордей перестал кривляться, и его лицо исказила чистая ненависть. – Нет, конечно. А знаешь ли ты, кого обвинили в содеянном? В смертях дворян этих?.. Моего отца, а за компанию и мать. Выгнали с позором, лишили всего.. Чуть не казнили. А всё из-за чего? Из-за проклятого безумного мальчишки. Безнаказанного дворянина.

Ясна увидела, как в глазах Мирона мелькнуло озарение, а затем – тяжелая тень. Он вспомнил. И понимал, что всё это правда.

– Я поклялся еще ребенком, – продолжал Гордей, и его шепот стал ядовитым и вкрадчивым, – что приду в твой дом. И буду использовать каждую возможность отбирать всё, что ты любишь. Твои деньги, твоих девок, твою власть.. Что угодно. Лишь бы ты получал по заслугам. – Он с наслаждением выдохнул. – С каким удовольствием я смотрел на твои муки,слушал, как ты кричишь по ночам в заточении, м-м.. Наблюдать, как каждая служанка в тех стенах с отвращением глядела на тебя и с усладой ждала ласкового слова от меня, не дворянина, всего лишь садовника. Ты даже не представляешь!.. А погром в ее оранжерее.. – он кивнул в сторону Ясны, – Я ведь не просто цветочки рвал.. Копнул в самые корни, а? Ты же чувствуешь, как они ноют у тебя в груди, зверь?

Он стоял довольный собой, ожидая взрыва, отчаяния, гнева. Мирон несколько секунд молча смотрел на него.

– Ну что ж, – начал он. – Да. Несправедливость. Вряд ли станет тебе от этого легче жить.. Уверен, что нет. Лично я не прикладывал руку к наказанию твоих родителей, но понимаю – для тебя это не имеет дела. Согласен. Их выгнали незаслуженно. Пожар был несчастным случаем, а распоряжение судей – несправедливым.

Он сделал паузу, давая размытому накопленной яростью и мстительностью разуму Гордея услышать сказанное. И продолжил четко, размеренно свою речь, гордо принимая неудобную правду.