ЗАБЫТЫЕ

Контраст был чудовищным, разрывающим душу.

Там, внизу, под тысячами тонн базальта — черное, структурное, сложное тело корабля, вросшее в теплые, живые недра планеты. Здесь, наверху — бескрайняя, плоская, примитивная в своей чистоте белизна. Лед. Снег. Камень, обточенный до стерильной гладкости ветрами, длящимися миллионы лет. Там — следы чужого разума, застывшая катастрофа. Здесь — полное, тотальное отсутствие какого бы то ни было разума. Вечная, нетронутая девственность смерти.

И эта девственность была страшнее любой катастрофы.

Они стояли, и ледяной ветер выдувал из них последние остатки тепла, принесенного из глубин. Солнце светило, но не грело. Оно лишь подсвечивало эту гигантскую, белоснежную могилу всей земной жизни. Антарктида была таким же памятником, как и звездолет. Памятником холоду, пустоте и времени.

Оберштурмфюрер поднял лицо к сиреневому небу. Слезы замерзли у него на ресницах, сверкая алмазной крошкой. Он искал в этой ледяной выси… что? Признания? Осуждения? Он видел только абсолют. Абсолют чистоты, в которой нет места его грязной, кровавой, мелкой человеческой войне. Его Рейх, его Фюрер, его мечта о тысячелетнем царстве рассыпались в прах перед этим простым, ужасающим фактом белого безмолвия. Он был не только ничтожен перед лицом древнего звездолета — он был ничтожен и здесь, на поверхности, в мире, который был куда старше и безупречнее любой человеческой идеи. Он был пятном на белом листе. И этот лист был бесконечен.

Они не говорили. Звук человеческого голоса осквернил бы эту звенящую тишину. Он показался бы настолько же неуместным, как смех в соборе.

Солнце, холодное и яркое, плыло по сиреневому небу, отбрасывая от них длинные, синие, неестественно четкие тени на белый снег. Эти тени были единственным доказательством, что они еще живы. Что они еще здесь.

Наконец, оберштурмфюрер, не глядя на остальных, махнул рукой — не в сторону спасения, а просто в сторону, противоположную черной расселине, в сторону белой пустыни. Бессмысленный жест в бессмысленном мире. Они пошли. Не строем. Каждый сам по себе, бредущий по колено в снегу, оставляя за собой борозды, которые ветер заметет через час. Они шли в белизну, к бесконечному горизонту, унося в себе черную, ледяную пустоту. Они вернулись на поверхность, но домой они не вернулись. Дома больше не было. Была только планета-саркофаг, красиво засыпанная снегом, под которым, в страшных глубинах, вечным сном спал чужой бог. А они были просто случайными бактериями, забредшими на крышку этого саркофага. И белое, безжалостное солнце Антарктиды освещало их последний путь с тем же холодным равнодушием, с каким фиолетовое свечение угасающих панелей освещало вечный покой звездолета.

Мюллер стоял, уставясь в белую пустоту.

— Куда теперь, Карл?

— Домой, — хрипло ответил Вольф.

Слово повисло в ледяном воздухе, пустое и нелепое, как скорлупа. Они оба знали, что дома больше нет.

Патагония, 5 июля 1967 года.

Полдень. Солнце висело в бездонной синеве, жестокое и щедрое, заливавшее светом одинокую долину, зажатую между серыми, изъеденными ветрами скалами. Воздух звенел от зноя, от стрекота невидимых цикад, от запаха горячей смолы, полыни и пыли. И диких роз. Они росли у каменной ограды, невесть как и кем посаженные давным-давно – кусты с мелкими, алыми, почти черными в тени чашечками. Их аромат был густым, сладким и горьковатым, как память.

К могиле шел мужчина. Лет пятидесяти пяти, но выглядевший на все шестьдесят пять. Не возраст, а жизнь высекла его. Плечи, широкие и ссутуленные под простой холщовой рубахой, хранили память о неподъемных тяжестях. Походка была тяжелой, уверенной, походкой человека, привыкшего к долгим дорогам по бездорожью. Лицо, обожженное солнцем и ветрами, было похоже на старую карту – с глубокими трещинами у глаз, с жестким, упрямым ртом, с взглядом, ушедшим куда-то внутрь, в собственные, невеселые дали.

Могила была заброшенной. Маленькое, покосившееся каменное надгробие, почти слившееся с землей. Надпись, если она и была, давно стерлась временем и песком. Только этот камень, розы да бескрайнее небо над головой.

Он подошел вплотную и остановился. Долго молчал, глядя на камень, будто силясь разглядеть сквозь него что-то, или кого-то. Потом, без спешки, с той же странной, ритуальной точностью, снял с плеча потертый холщовый мешок.

Сначала он достал голову.

Это был трофей. Артефакт из иного кошмара. Хитиновый череп, продолговатый, идеально обтекаемый, даже прекрасный в своей чудовищной биомеханической эстетике. Цвет – черный, но не матовый, а отливающий в ядовито-сливовом свете солнца синим масляным блеском, как крыло жука-скарабея. Длинный, плавно изогнутый назад купол, словно шлем средневекового палача или ложе для несущего смерть позвоночника. На месте лица – гладкая, пугающе пустая маска, лишь с намеком на рельеф, где должны были быть глаза.. Лицо Бегуна. Самого быстрого, самого безжалостного, самого совершенного хищника из черных снов космоса. Оружия.

Мужчина бережно, почти с нежностью, поставил хитиновый купол на теплый камень надгробия. Он стоял там, абсурдный и жуткий, отбрасывая на старую кладку короткую, резкую тень. Яркий солнечный свет играл на его изогнутых поверхностях, делая их живыми.

Затем из мешка был извлечен второй предмет. Длинный, узкий, завернутый в выцветшую, промасленную кожу. Мужчина развернул ее. В его руках лег артефакт. Это был стержень из темного, почти черного металла, испещренный по всей длине мельчайшими, словно нанесенными иглой, нечеловеческими пиктограммами. На одном конце – странное утолщение с замкнутыми контурами, похожее на рукоять или энергетический концентратор. Предмет дышал холодом, не физическим, а метафизическим. Он выглядел древнее пирамид, старше человеческой цивилизации. Он молчал, но его молчание было красноречивее любого крика. Ключ? Антенна? Часть чего-то большего? Теперь – просто реликвия.

Его мужчина положил у подножия камня, рядом с розовым кустом, как посох забытого паломника.

И тогда он заговорил. Голос у него был низкий, хриплый от молчания, тихий, но предельно четкий в полуденной тишине.

— Я долго искал тебя…

Он сделал паузу, глотая ком в горле. Цикады звенели неумолимо.

— Я привез то, за чем ты меня посылал. Часть самого лучшего оружия. Самого быстрого. Того, что не знает страха. Того, что должно было… изменить все.

Он посмотрел на хитиновый купол, лежащий на могиле. На солнце он казался не трофеем, а странной, печальной короной.

— Но оно теперь никому не нужно. Войны той… нет. Мир забыл. Или делает вид, что забыл. Они строят новые стены, боятся новых теней. А это… — он махнул рукой в сторону артефакта, — это тень из такого далека что они не поймут. Им это не нужно.

Он замолк, и тишина накрыла его, густая, как запах роз. Он стоял, и в его глазах, устремленных в камень, проносились картины. Лицо, суровое и одержимое. «Найди. Докажи. Это ключ ко всему». Он нашел. Он доказал. Ценой всего.

Никто больше не придет сюда. Никто не увидит этот страшный трофей и древний артефакт, кроме ящериц, ветра и диких роз.

Еще долго он стоял, неподвижный, как одно из деревьев на склоне. Потом вздохнул. Глубоко, как будто в последний раз. Вздох был полон усталости, какой-то окончательной, бесповоротной выполненности долга, за которой не было ни радости, ни облегчения — только тихая, бездонная печаль.

Он больше ничего не сказал. Просто развернулся. Его тень на миг упала на хитиновую голову и странный металлический стержень, соединив их воедино. Потом он сделал первый шаг. И пошел прочь. Тяжелой, неторопливой походкой, спиной к могиле, к трофеям, к своему прошлому.