Страница 63 из 96
Павел оклемался к вечеру. Канцлер отделался легкой головомойкой: за каким лешим летал в Сальварсан? Хотя список подлежащих летанию к дядюшке царь сочинил сам, так что выговор получился чисто формальный и устный, без занесения. Милада Половецкий был объявлен главным подозреваемым и отправлен и Никольский равелин, что под башней, а если такого нет, — сию минуту оборудовать. Для Ивнинга царское «скотина ты, да и только» — обернулось повышением в должности, он сел в кресло Половецкого и с полным кайфом вытянул свои разномерные ноги. Краснокожего министра царь понизил в должности, из министра превратил в «исполняющего обязанности» — но и только, ибо замены не имелось. Спокойней всех чувствовал себя Сухоплещенко, лежа в спецмедчасти и каждый час по телефону соболезнуя, — царю надоело, он передал отставному двурушнику, чтобы тот скорей выздоравливал, а значит — мог за шкуру свою и молочные реки пока не опасаться. Великий князь Никита Алексеевич предложил взвод отборных Настасий для любых услуг: от обычных до сыскных. Царь поблагодарил и согласился на вторые.
Дальше предстояло разобраться с младшими принцами. Ноги держали Павла плоховато. Опираясь на плечо верного иностранного арапа, то бишь Долметчера, а также на массивную трость с набалдашником в виде чего-то не вполне приличного, — другой в Кремле не отыскали, а эта была графа Орлова, — он прошел в Грановитую. Сел на неудобный трон, долго рассасывал таблетку валидола. В зале наличествовал краснокожий министр, канцлер, еще кто-то, — с некоторым успокоением царь заметил, что присутствует приемный родич, светлейший князь Корягин-Таврический, коего он депешей из Сан-Сальварсана произвел в это звание из неудобных ханов Бахчисарайских, потому как кто-то из подлинных Гиреев оказался чьим-то нужным другом, за которого еще кто-то попросил, — ах ты черт, память проклятая, нет сил все интриги придворные наизусть помнить. Но присутствие Корягина успокаивало, Павел заметил, что попугаевод обладал чудесной способностью утишивать скандалы, в них не вмешиваясь. Хорошо бы и канцлершу позвать, но она тоже, как выяснилось, от приключившихся событий лежала у себя в косметической клинике в реанимации. Жаль. Павел дососал валидол, разлепил веки, с трудом произнес:
— Ваньку сперва. Пусть выкладывает.
Два огромных почетно-караульных гвардейца-рынды ввели едва держащегося на ногах Ивана. За него заступаться было некому. Будущая жена со страху допилась до медвежьей болезни, мать вообще от него отказалась, а отец-то как раз и требовал отчета о том, в чем он не только не был виноват, но — по скромности природных умственных способностей — даже и не мог понять, какое он ко всему этому имеет отношение.
— Сволочь.
Голос долетел до царевича как-то сверху, тогда Иван понял, что стоит на коленях, — то ли сами подогнулись, то ли рынды слегка пособили.
— Сволочь.
Иван что-то забормотал, хотел грянуться лбом в каменные плиты, но их застилал плотный ковер, и за плечи его придерживали, не пускали.
— Сволочь.
Внезапно Павел обрел какие-то скрытые доселе силы и превратился в живую катапульту: тяжелый орловский посох описал в воздухе короткую дугу, в конце которой неизбежно размозжил бы Ивану голову. Этого, однако, не случилось, где-то в верхней точке траектории полета посох просто исчез. Раздался победный взвизг попугая, и мощный гиацинтовый ара с посохом в клюве ринулся из-под потолка к хозяину, к князю Корягину-Таврическому. Поступил ара вообще-то неправильно, поноску возвращают тому, кто ее бросил, а не своему хозяину, или уж вовсе за ней не кидаются, — но помойно-служебные и придворно-пенсионные привычки так спутались в лазурной голове Володи, что он вручил посох именно деду Эдуарду, попечителю гиацинтовых ара всея Руси. В конце концов, если это не его добро, сам отдаст, кому надо.
Что Корягин и сделал. Слегка поклонившись, он приблизился к трону, на котором приходил в себя изрядно напуганный Павел, и вручил ему почти пудовый посох.
— Выкинуть Репина ко всем чертям из Третьяковки! — рявкнул император, хотел приказать сжечь эти поганые картины, но вспомнил, что они денег стоят, бережливость взяла верх, гнев приугас. — В запасник! И на замок! Вот. Ну что мне с тобой, дурень, делать? Ты почему один явился, думал за подлую свою бабу хлопотать?
Иван и хотел бы что-нибудь ответить, но очень боялся, что с ним сейчас случится та же болезнь, что с женой.
— Ну ладно, — вовсе притих Павел, — хрен и с тобой, и с бабой твоей. Сам ты недоросль. Баба твоя пьянь. Сим сегодняшним числом, — царь прикоснулся к плечу Ивнинга, — оформить наш монарший указ о лишении великого князя Иоанна Павловича всех прав на российское престолонаследование. Личное. Насчет его детей — то решать будет монарх, либо уж в крайнем случае Земский Собор. А Ваньку этого…
Павел долго и трудно размышлял. Губернатором куда-нибудь? Не в Тамбов же, он ведь и воровать-то пока не умеет, поди. Его как-нибудь подальше, да так, чтобы и с глаз долой, и польза государственная… А! Вспомнил. Быстро и очень тихо царь надиктовал Ивнингу еще один указ, Иван с ужасом ждал его оглашения.
— А второй наш указ узнаешь по прибытии. И чтоб оттуда ни ты, ни твоя баба в прежнюю подмосковную не смели носа показать! И вообще никуда, у тебя там два уезда… Или три? Вот и все. Прохлаждайся. То есть загорай. Все! Пшел вон!
Иван вылетел из Грановитой палаты как пушечное ядро, но тут же увяз в человечьей массе. Масса поглотила его и вытолкнула на крыльцо, а сама вступила в Грановитую, сопровождая следующего вызванного на ковер принца, то ли виновного, то ли, наоборот, пострадавшего вдовостью Ромео. Масса — а это был Шестой Отдельный Женский батальон Зарядья-Благодатского — застряла в дверях, во все глаза пялясь на царя: многим из них он был раньше ой как близко знаком, а теперь вона какой главный стал!..
Бледный, аккуратный, с выбритыми до синевы щеками, Ромео подошел к царю, встал на одно колено и опустил голову, — где-то он читал, что если хочешь признать свою вину — подставляй шею. Павел с недоумением на эту бледную шею поглядел. «Совсем парень тронулся, — подумал он. — В деревню бы его, на отдых, а то умом ослабнет и всем другим. Он к тому же и не принц по крови, непрестолонаследный. Белый весь какой, жалко парня…» — Павел поискал глазами канцлера и деда Эдю, подозвал обоих.
— Милейшие, принц ваш родственник, если не ошибаюсь? — Дед от внука и не думал отказываться, а дядя Георгий чуял, что гнев царя иссяк на Иване и на Репине, тоже кивком признал племянника. — Давайте, пошлем его… на отдых, на лечение? В деревню, на свежий воздух?..
— Безусловно, государь. Это пойдет ему на пользу. Рыбалка, хороводы. Очень уместно. — Канцлер поддакнул, а дед кивнул.
— Так вот, — царь перевел взгляд на толпящихся у входа баб, жестом приказал рындам не застить, и рынды растворились в воздухе. — Почтенные Настасьи, прошу вас препроводить великого князя Романа к нашему августейшему дяде, великому князю Никите! Пусть отдохнет князь у вас в деревне, свежим воздухом подышит, с девками хороводы поводит, рыбку половит…
«Какие у него там с девками хороводы?» — только и успел мысленно откомментировать канцлер свою же глупость, вспоминая физические особенности Ромео. Но тут царь встал, давая понять, что больше он этими делами заниматься не намерен. С живыми принцами разобрался, где хоронить покойного — не его, царского, ума дело, хоть под забором с зубчиками. Тоню найти — вот и весь приказ. Дальше — дела, дела, дела… Столько всяких дел в империи — а император один, больше никак нельзя. Вот и приходится императору все дела делать самому, с утра до ночи новые указы секретарю диктовать. Сколько на часах? Опять куранты не подвели с вечера, ничего без присмотра оставить нельзя… Но до шести пусть еще дневной секретарь поработает, потом вызвать ночного, многоязычного, и вновь диктовать до остервенения: он заставит эту сраную империю работать мозгами, а уж заодно и ногами, и руками, тоже мне страна, сплошные золотые руки, да только растут почему-то из жопы, мать ее, родину, туда и сюда, туда и сюда, туда и сюда…