Страница 2 из 3
- «Материал не идентифицирован, — отозвался Шумилин, не отрываясь от предварительных записей техников. Его пергаментное лицо не дрогнуло, но в углу глаза заплясала крошечная, едва заметная судорога. — Не краска, не ржавчина. Спектральный анализ показывает присутствие элементов, не характерных для морской среды. Как будто… внедрённое».
- «Внедрённое откуда?»
Громов хрипло кашлянул, переведя взгляд с Волкова на Шумилина и обратно.
«Оттуда, откуда и люди исчезли, — произнёс он с ледяной, почти злой прямотой. — Логика-то одна. И то, и другое — вне рамок. Вне моего устава, вне ваших инструкций. Вне всего.»
В глазах Громова читалась ярость беспомощности, у Шумилина — холодная настороженность крысы, учуявшей кота. А Волков чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не нервы — фундамент. Весь его опыт, вся карьера, построенная на аксиоме «ничто не происходит просто так», рассыпалась в пыль, как труха. Он смотрел на эти знаки, и они смотрели на него. Не угрожая. Не объясняя. Просто были. И в их спокойном, уверенном существовании заключалось самое пугающее: они были здесь законно. Они и были теперь хозяевами этого железа. А он — непрошеным гостем в доме, где все правила написаны на языке, которого он никогда не поймет.
Часть 3. Доклад
Обратный путь в Москву был похож на медленное всплытие с немыслимой глубины. Серое небо Подмосковья, знакомые контуры здания на Лубянке — всё казалось теперь бутафорским, ненастоящим, слишком простым после той сложной, выжженной тишины корабля-призрака. Волков чувствовал себя контрабандистом, везущим в багаже нечто иное — не фотографии, а само это молчание, этот холод, сжатые теперь в цифровые файлы папки «Решительный».
Доклад генералу Кольцову был краток и сух. Волков изложил факты, как выкладывает на стол пронумерованные улики. Он опустил свои ощущения — тот физический холодок в основании черепа, ощущение ледяной стерильности, которое преследовало его даже в самолёте, и чувство наблюдения, исходившее не от людей, а от самих стен. Он показал фотографии.
Кольцов перебирал снимки толстыми, неподвижными пальцами. Его лицо, обычно непроницаемое, как отполированный базальт, выдавало едва заметное напряжение — крошечную трещину в монолите. Это была не тревога, а раздражение мастера перед поломкой, для которой нет названия в каталогах.
- «Итак. Экипаж пропал без следа. Причины — нулевые. Материального ущерба — нет. Корабль на ходу. Но стены исписаны… этим». Он отложил стопку фотографий, и они легли на полированное дерево стола с тихим, обвиняющим шуршанием. «Ваше мнение как специалиста, Волков?»
Голос полковника был ровным, но в нём слышалось металлическое напряжение троса, натянутого до предела. «Исключаем диверсию — нет следов проникновения или взрыва. Исключаем захват — нет борьбы, оружие на месте. Исключаем техническую катастрофу или массовый психоз — системы в норме, записи в журналах спокойные до последней минуты. Остаётся вариант преднамеренного, организованного оставления судна пятьюдесятью тремя людьми, что само по себе — нонсенс. Или…»
- «Или?» Кольцов не стал помогать ему. Он ждал, когда тот произнесёт это сам.
- «Или нечто, не входящее в стандартный перечень угроз и чрезвычайных происшествий. То, с чем наши схемы не работают. С чем не работают схемы вообще».
В кабинете повисла тяжёлая, вязкая тишина. Генерал взял со стола один из снимков, где был запечатлён особенно сложный знак — переплетение концентрических кругов, из которых, будто щупальца, вырывались стреловидные отростки.
- «Экспертиза вещества, — произнёс он, не глядя на Волкова, — ничего не дала. Нет аналогов в базах. Состав… неопределим. Как будто написано чем-то, не имеющим отношения к таблице Менделеева». Он произнёс это без тени иронии, с досадой учёного, столкнувшегося с ошибкой в фундаментальных константах. «Дело висит. Пятьдесят три человека. Ответить надо… Прекратить уголовное дело. По статье 24-й.»
Волков почувствовал в груди резкий, почти физический протест. Прекратить? По пункту 2-му? В связи с отсутствием состава преступления? Значит, юридически признать, что в исчезновении пятидесяти трёх человек нет признаков деяния, предусмотренного уголовным законом. Что это не преступление, а нечто иное, лежащее за гранью Уголовного кодекса. Это значило не просто сдать дело в архив, а поставить юридическую точку: виновного нет и быть не может, потому что его не существует в парадигме закона. Его аналитический ум, уже отравленный безупречным абсурдом происшедшего, взбунтовался. Система была готова признать собственное бессилие, оформив его актом о прекращении, и он должен был стать тем, кто этот акт подпишет.
- «Товарищ генерал. Разрешите инициативу. Эти знаки… они что-то означают. Это не каракули сумасшедшего. Это система. Чуждая, возможно, безумная, но система. Если это чья-то сатанинская шутка или симптом коллективного помешательства — мы это отсеем. Но если нет… Если это действительно сообщение, или след, или симптом чего-то иного…»
- «Предлагайте», — отрезал Кольцов, его взгляд стал пристальным, острым.
- «Прогнать через ИВЦ. Все изображения. На предмет возможных смыслов. Аналогий в исторических шифрах, сакральной символике, даже в патологических рисунках из психиатрических клиник. У них есть вычислительные мощности и разнообразные базы данных. Если и это даст ноль — что ж. Тогда закрываем».
Генерал задумался, его пальцы медленно барабанили по фотографии. Потом кивнул, один раз, коротко и резко.
- «Хорошо. Даю неделю. Готовьте запрос со всеми материалами. Но, Волков…» Он откинулся в кресле, и его лицо вдруг показалось Волкову невероятно усталым, усталым от груза всех нераскрытых дел, всех невысказанных тайн, которые копились в сейфах этого здания десятилетиями. «Не надейся найти ответ. Иногда его просто… нет. И это — самый страшный ответ из всех возможных. Он означает, что мир больше, чем мы думаем. И что наши правила в нём — не главные».
Часть 4. Расшифровка пустоты
Запрос в информационно-вычислительный центр ФСБ был оформлен с грифом «Особой важности» и предельной сухостью. Волков приложил всё, что имело вес в системе: высокодетализированные фотографии знаков, протоколы всех экспертиз, схемы расположения отсеков.
Ожидание было томительным и парадоксальным. Волков вернулся к текущей работе — бумагам, отчётам, плановым проверкам. Но его сознание было где-то там, в вычислительных облаках ИВЦ, где машины, лишённые интуиции и страха, пытались найти узор в хаосе. Он ловил себя на том, что во время долгих совещаний его рука автоматически выводила на полях блокнота круги и острые углы. По ночам он просыпался от того, что воздух в его московской квартире, пахнущий пылью и старой мебелью, внезапно казался ему чужим — в нём мерещился тот самый холодный, безжизненный вакуум.
Ответ пришёл на шестой день, под вечер. С курьером — плотная картонная папка с матовой чёрной плёнкой и сопроводительным письмом на фирменном бланке ИВЦ. Вес папки был обманчиво невелик, но Волков взял её с ощущением, что поднимает свинцовый слиток.
- «На Ваш запрос № 447-АВ», — начиналось письмо. Далее следовал сухой, выверенный до стерильности канцелярский язык. Но за этой безупречной формой, как почувствовал Волков, скрывалось нечто иное — не недоумение даже, а смутная настороженность. Машины не пугаются, но их операторы, получая от машин определённые выводы, — могут.
Анализ изображений проводился по трём основным направлениям:
Волков, чувствуя, как у него холодеют кончики пальцев, перевернул страницу.