Другая война

— Не могу… долго… — простонал он, ощущая, как связь с камнем становится хрупкой, как первый лед на луже.

Гарин, наблюдавший за этим противостоянием, внезапно вскочил.
— Прощайте! — крикнул он и, выхватив последнюю гранату, рванулся из-под купола прямо на Тайту. Он бежал сквозь строй ноукки, сквозь шипящие тени маа. Они хватали его, рвали шинель, порезы мгновенно покрывались льдом, но он бежал. Добежал. Колдун, всецело поглощенный борьбой с куполом, лишь в последний миг повернул к нему свою личину. Из-под деревянной маски рванулись жидкие тени, но было уже поздно. Гарин сорвал чеку и впился в синий плащ, обхватив Тайту мертвой хваткой.

Взрыв разорвал тишину. Тело колдуна не было столь уязвимым, как человеческое — оно не разорвалось на куски, а вздыбилось, разверзлось, как мешок, набитый гниющей чернотой и осколками древнего льда. Личина Тайты, треснувшая пополам, с грохотом упала. Из нее выползло и растаяло нечто вязкое и черное. Ноукки и маа рухнули, рассыпались, растаяли. Тление на камне погасло. Алексей рухнул на колени.

Часть 3. Путь

Тишина. Светало. Их осталось трое: Крутов, Алексей и Ваня.

— Что это было? — хрипло спросил Крутов.

— Война, — тихо ответил Алексей. — Но не наша. Ее нужно завершить на своих условиях. Надо идти к месту силы. К сейду.

Ваня, глядя на лес, спросил:
— А если там… их больше?

Крутов взвел затвор.
— Тогда будем биться. Мы уже в этой войне. До конца.

Они шли весь короткий, бесконечный день. Лес, переставший быть союзником, теперь не был и открытым врагом. Он стал тюремщиком, чья камера расширялась с каждым шагом. Алексей шел первым, не сверяясь с компасом. Он больше не видел дороги глазами — он чувствовал её, как тянущую боль в глубине черепа, как дрожь в костях, помнящих отзвуки древнего заклинания. Знак на валуне был лишь отсрочкой, временной заплаткой, и этот валун теперь остался позади, как заклеенная рана, из-под пластыря которой уже сочится гной.

— Тянет, — коротко бросил он в ответ на немой вопрос Крутова. — Как магнит. Только не к железу, а к пустоте. Туда, где эта пустота обрела голос и имя.

— Это ловушка? — хмуро спросил старшина. — Он ведет нас в ловушку, этот твой… Хийси?
— Не ловушка. Приглашение. Или приказ. — Алексей провел рукой по гранитному обломку у тропы, как бы проверяя его температуру. — Мы выжгли на его пороге свой знак. Оскорбили. Теперь он требует, чтобы мы пришли к нему в дом. К источнику. Потому что тот камень у поляны… он был лишь придорожным крестом, межевым знаком его владений. Мы заделали трещину в заборе. Но сам забор, сама усадьба — вон там.

Он махнул рукой в сторону сгущающейся синевы меж стволов. Бредущие за ним Крутов и Ваня чувствовали это всё сильнее: не физическую усталость, а истощение иного рода, будто незримые пиявки высасывали из них не кровь, а саму волю, оставляя лишь послушную, апатичную покорность.

К вечеру они вышли к озеру. Вода была черной и густой, как жидкий асфальт, и не замерзала, хотя мороз щипал кожу. Над ней стелился молочно-белый, неестественно теплый туман, от которого закладывало уши. На противоположном берегу, на фоне обрывистой скалы, зловеще высился силуэт: груда камней, увенчанная чудовищным валуном, балансирующим на острие, будто брошенным рукой гиганта. Даже с этого расстояния он казался не частью пейзажа, а инородным телом, вклинившимся в реальность.

— Сейд, — прошептал Алексей, и в его голосе прозвучало нечто вроде уважительного ужаса. — Не просто жертвенник. Сердце. Здесь его голос громче всего.

Они молча обошли озеро, и каждый шаг по берегу отдавался глухой болью в висках. У подножия сейда земля была чиста от снега, образуя идеально черный круг, будто выжженный кислотой. Внутри — слои пепла и сажи, наслаивавшиеся годами, веками. Кости животных, обглоданные огнем, сверкали белизной в сером пепле. Крутов, присмотревшись, с судорожным глотком отшвырнул ногой обугленный, скрюченный предмет — фалангу человеческого пальца. Повсюду на камнях, и на самом сейде, и на окружающих его валунах, были выбиты те же спирали, трехпалые знаки «хаммар», схематичные изображения оленей с неестественно вывернутыми шеями.

Алексей стоял, бледный, его взгляд скользил по костям и знакам, и губы шептали, будто читали невидимый текст:
— Жертвенник Хийси. Старик объяснял: Хийси — это не дух одного леса. Это сама идея враждебной, нерукотворной дикости. Ему не молятся — с ним торгуются, откупаются жизнями, чтобы он не ворвался в мир людей. А война… — Алексей обернулся к товарищам, и в его глазах горело горькое понимание, — война, где гибнут сотни, где кровь проливается на древние камни — это не нарушение договора. Это щедрое, нечаянное подношение. Мы разбудили его нечаянным жертвоприношением. И теперь он требует продолжения. Мы пришли в его дом, в самое сердце. Тот валун был калиткой. Это — чертог. И мы здесь не дары. Мы — долг, который пришли выплатить.

Они нашли небольшую пещерку в скале, в стороне от жертвенного круга, чтобы переждать ночь. Разводить костер не решились — пламя здесь казалось кощунством, вызовом, который они не могли себе позволить. Сидели, прижавшись друг к другу, пытаясь выжать из соприкосновения тел последние крохи тепла. Мрак сгущался, но эта была не та плотная, живая тьма леса, что давила плечи и слепила глаза. Эта тьма была пустой, выскобленной. Она впитывала в себя не свет, а сам смысл, саму волю, оставляя после себя лишь ленивую, сонную покорность. Она была утробой Хийси, и в ней не рождалось ничего, кроме тихого желания уснуть и не проснуться.

Алексей сидел, прислонившись к каменной стене, и пальцы его, казалось, врастали в кожаную обложку блокнота. Он не читал. Страницы в этой темноте были лишь шершавой кожей под подушечками пальцев, напоминанием о другом мире — мире чернил, бумаги, логичных записей. Здесь логика была иной. Она была вкусом железа на языке от страха, внезапной судорогой в икроножной мышце, холодным пятном на спине, будто кто-то невидимый приложил ладонь. Она была знанием не из книг, а из костей.

«Вся сила в границе, — шептал в его памяти голос старика. — Но, чтобы поставить черту, нужно стоять по обе её стороны. Нужно понять, от чего ограждаешь. И стать этим пониманием».

Крутов ворочался рядом, и скрип его ремня, шуршание шинели по камню звучали вызывающе громко, почти похабно, как человеческий разговор в склепе. Старшина был человеком действия, и эта вынужденная неподвижность, это томительное ожидание в пасти чудовища мучили его больше, чем любая атака. Он ловил себя на мысли, что почти жаждет появления тех тварей — ноукки, маа, чего угодно. Лишь бы был враг, которого можно увидеть, в которого можно стрелять. Эта немая, всепроникающая враждебность самого места сводила его с ума.

— Не могу больше сидеть, — выдохнул он наконец, и слова сорвались с губ хриплым, чужим шепотом. — Как крысы в капкане.

— Мы не в капкане, — тихо ответил Алексей. Его голос был ровным, но в этой ровности слышалась натянутая струна. — Мы на переговорах. Только делегация наша… малочисленна. И позиции неравны.

Ваня, сидевший между ними, поджав колени к груди, не шевелился. Казалось, он и есть часть камня. Лишь редкое прерывистое дыхание выдавало в нем живое существо.

— Какие переговоры? — с горькой усмешкой процедил Крутов. — У нас нет ничего для торга. Ни золота, ни скота. Только три шкуры, да и те дырявые.

— Не шкуры, — поправил Алексей. Он нащупал в темноте ножны своего штык-ножа, провел по холодному металлу. — Знание. И воля. Старик говорил: с такими силами нельзя договориться, как с людьми. Их нельзя победить. Их можно только… перехитрить. Подменить им пищу. Они голодны не просто до плоти. До признания. До страха. До самого факта жертвы. Можно дать им жертву, но такую, которая… отравит.