Другая война

Слова, чужеродные и гортанные, повисли в воздухе. И тогда Яков Сухов, самый старший по возрасту из бойцов, «Степаныч», как звали его товарищи, медленно опустил винтовку. Его лицо, обветренное и жесткое, исказилось не то ужасом, не то озарением.

— «Пришли на землю, что вас не ждала…» — пробормотал он. — «Оставите кровь на снегу, плоть земле… Жертвы… Зимнему богу…»

Все, включая Крутова, уставились на него. Степаныч был родом из-под Ленинграда, со старой финно-ингерманландской границы.

— Степаныч? Ты… ты понимаешь? — хрипло спросил Крутов.

— Баловался в детстве… соседские пацаны финны были… язык учили… — старый солдат кивнул, не отрывая глаз от темной фигуры. — Это как в старинных песнях. Как у них в сказках страшных…

Алексей, вглядываясь в фигуру, не просто смотрел — он сопоставлял.
— Тайта…— вырвалось у него почти беззвучно.
— Что? Что «тайна»? — резко обернулся к нему Крутов.
— Не «тайна»! — сквозь зуба выдавил Алексей. — Тайта. Так у них зовут колдуна-шамана. Рога на нём — знак договора. Он не просто колдует. Он приносит жертвы Хийси. А конец декабря… — Алексей судорожно глотнул воздух, — это их время. Грань тонка. И мы, чужаки с оружием, мы и есть самая желанная жертва!

Вспышка, Гордеев выстрелил из нагана. Оранжевый язык пламени на долю секунды высветил личину колдуна, синий плащ. Пуля ударила в центр личины и… застряла там. Из отверстия медленно поползла жидкая тень.

Тайта шевельнул пальцами.

Петров, стоящий в центре поляны, вздернул голову. Из его рта, ушей, глазниц хлынул поток черного инея, приняв форму щупальцевидных жгутов. Они рванулись к людям. Один жгут обвил шею молодого бойца Каширина. Тот не успел даже вскрикнуть. Его лицо побелело, покрылось узором морозных цветов, и он рухнул, разбившись на сотни ледяных осколков.

Начался ад. Стрельба была беспорядочна. Пули проходили сквозь ноукки. Штыки ломались. А черные жгуты косили людей. От прикосновения живая плоть мгновенно кристаллизовалась и рассыпалась с тихим, ужасающим звоном.

Лейтенант Гордеев, обезумев, с криком «За Родину!» бросился с гранатой на самого Тайту. Синий плащ колыхнулся. Из-под личины брызнул сноп света — сгусток абсолютного холода и отрицания жизни. Свет ударил Гордеева. Не сжег, не отбросил. Он… растворил. Лейтенант замер, его фигура стала прозрачной, как очертание на замерзшем окне, а потом стерлась совсем.

— Отходим к скале! К скале! — ревел Крутов, стреляя очередями из ППД.

Остатки отряда откатился к большому валуну. Их осталось пятеро: Крутов, Алексей, Ваня, Степаныч и Гарин. Они прижались спинами к холодному камню.

Тайта снова заговорил, его голос звучал уже в самой их голове.
— Teidän uskonto

Степаныч, слушая этот шёпот, закачался.
— «Вера ваша молода… сталь холодна… земля моя, вера древнее… глубже ледяного озера… Спите…»
Он шагнул навстречу ноуккам. — Тепло… Так тепло…
Его обволокло облаком инея, и через секунду на снегу лежала ледяная глыба.

Крутов, стиснув зубы, швырнул перед собой пустую гильзу от ракетницы.
— Держись, Гарин! — крикнул он, но Гарин, молодой татарин, уже молился.

Ноукки приближались, их костяные пальцы скребли по камню.
И тут заговорил Алексей.

— Чур! Чур нас!

Слово было простое, детское. Но произнесено с такой силой, что ноукки на миг замерли.

— Что? — обернулся к нему Крутов.

— Железо, старшина! Все, что есть! Клади перед собой, на снег! И огонь! — отчаянно зашептал Алексей.

Ваня воткнул свой штык-нож в снег. Крутов сорвал каску и швырнул ее к ножу. Алексей выхватил нож и начал чертить что-то на боковине валуна. Лезвие скрежетало по граниту, высекая искры. В их резким, стальным свете на миг мелькало его сконцентрированное лицо и священные знаки.

— Что ты царапаешь? — прошептал Ваня, тщетно пытаясь высечь огонь кресалом.

— Знаки, — сквозь зуба говорил Алексей. — Громовник. Крес. Границу. Между своим и чужим. Между явью и навью.

— Откуда ты всё знаешь?! — рявкнул Крутов, пальнув в ближайшего ноукки.

— Не я! — закричал в ответ Алексей, заглушая шум боя. — Старик учил! В нашу деревню сослали! Он десять лет здесь, по всему Северу собирал! Он говорил: «Тайта — это жрец смерти! Их магия — как военный устав, только духами!» Всё записывал, я за ним ходил! Блокнот этот… — он хлопнул себя по грудному карману, — его последняя книга! Тут не сказки! Тут инструкция к нашему проклятию!

Тайта издал низкое бормотание. Снег вокруг валуна зашевелился. Из-под него поползли белесые, полупрозрачные тени. Маа. Духи земли.

Именно в этот момент, когда тени выбрались из-под самого камня, Алексей понял. Его взгляд метнулся от приближающихся теней к темной, маслянистой патине на боковине валуна и едва различимым, стертым временем спиралям и трехпалым знакам под свежими царапинами его ножа. Здесь никогда не было их костра. Но здесь горели сотни других. Этот валун не был просто укрытием. Он стоял здесь тысячи лет, и даже отступив к нему случайно, они наткнулись на пограничный камень, древний межевой знак, который отмечал границу между миром людей и владениями Хийси. Камень был пропитан памятью огня и крови. Теперь они стояли спиной к алтарю, сами став живым приношением.

— Огонь! — крикнул Алексей, и в его голосе была новая нота — не только отчаяние, но и ярое, почти святотатственное решение. Он не просто разжигал защиту. Он осквернял один алтарь, чтобы создать другой. Сжигал старую границу, чтобы выжечь новую.

Он вырвал у Вани кресало, высек искры на обрывок сухого бинта из индивидуального пакета. Тлеющая точка замерцала. Он сгреб с валуна пригоршню сухого, седого лишайника-ягеля, что клочьями рос на камне, защищенный от снега. Поднес тлеющий фитиль. Лишайник схватился с тихим потрескиванием, дал крошечное, но живое пламя.

— Теперь сюда! В центр знаков! В пасть старому богу! — закричал он, и это был вызов.

Пламя было мало. Алексей, не раздумывая, сорвал с себя ватную телогрейку, под которой была старая, поношенная шерстяная фуфайка. Он вырвал из нее клок грубой шерсти и швырнул в огонь прямо поверх древних финно-угорских рун. Шерсть вспыхнула с густым, жирным чадом. Затем схватил свой вещмешок из брезента, поднес к огню. Материал загорелся, разливая неровный, коптящий свет по гранитной поверхности. Он сунул этот факел в углубление между своими вырезанными знаками, в самое сердце перекрещенного старого и нового.

Камень, веками пропитанный дымом жертв, вспомнил огонь, но огонь был теперь иной, чужой. Резьба — и старая, и новая — начала тлеть по линиям знаков, сплавляясь в единый, противоречивый узор. И от этой гибридной, тлеющей гравировки пошло ровное, теплое, золотистое сияние, легким куполом накрывшее троих оставшихся. Это был свет не чистой древности, а насильственного наслоения, новой воли, вбитой в древний камень.

Тайта взревел. Видимое свечение купола, эта новая, чуждая граница, казалось, обожгла его незрячий взор. Он поднял руки, и между рогов его короны, в том самом пространстве, где должен был быть лоб, забушевала миниатюрная, яростная метель. Снежные иглы в ней сверкали не белым, а сине-лиловым светом, как гниющая полярная ночь. Он не просто атаковал — он выдохнул, изрыгнул всю концентрированную ненависть зимы, которую в нем копил Хийси. Этот сгусток ледяной ярости полетел не на людей, а прямо в основание золотого сияния, в ту самую трепещущую границу между его древней силой и новым заслоном.

На границе двух сил воздух завихрился, затрещал, словно гигантские пласты льда наползали друг на друга. Свет от тлеющих знаков померк, но не погас, упрямо сопротивляясь ледяному напору. Купол прогнулся, застонал под давлением, но выдержал, хотя трещины, невидимые глазу, поползли по его энергии. Алексей вскрикнул — у него из носа хлынула кровь, тут же замерзая на губах багровым инеем. Он чувствовал, как эта ледяная тяжесть давит не на тело, а на самую душу.