Страница 74 из 89
— Заткнись, а то дядя вернётся и заткнёт тебя сам.
Тащил её через коридор к соседней комнате, маленькой, без окон, которую использовали для хранения старых вещей. Толкнул внутрь так резко, что Мелисс не удержалась на ногах и упала на пол снова. Колени ударились о камень, боль вспыхнула острая и яркая.
Тайрон посмотрел на неё сверху вниз, и на лице не было ни жалости, ни сожаления:
— Посидишь здесь, подумаешь. Может быть, к вечеру поумнеешь и вспомнишь, кто твоя семья.
Захлопнул дверь так, что эхо разнеслось по коридору. Ключ повернулся в замке с противным скрежетом.
Мелисс вскочила на ноги и бросилась к двери, стучала в неё кулаками так сильно, что костяшки саднило:
— Выпусти меня! Тайрон! Слышишь меня?
Никто не ответил. Только тишина, тяжёлая и глухая.
Потом услышала голоса за дверью — дядя Каспар и брат Тайрон разговаривали, и стена была достаточно тонкой, чтобы различать слова.
Каспар произнёс задумчиво:
— Она стала проблемой, Тайрон. Серьёзной проблемой, которую нельзя игнорировать дальше.
Тайрон ответил уверенно:
— Я справлюсь с ней, дядя. Просто нужно время, чтобы она поняла, что выбора у неё нет.
Пауза, потом голос Тайрона стал осторожнее:
— Думаешь, эта лекарь сказала ей что-то? Мелисс слишком изменилась после разговора с ней.
Каспар ответил медленно:
— Возможно. Возможно, она сказала Мелисс что-то, что заставило её усомниться.
Тайрон спросил прямо:
— Что делать?
Каспар ответил твёрдо, без колебаний:
— Свадьба состоится через шесть дней. Хочет она или нет, согласна она или сопротивляется. Мелисс выйдет замуж за принца, даже если придётся тащить её к алтарю силой.
Голоса затихли, шаги удалились по коридору, и тишина вернулась, ещё более тяжёлая, чем раньше.
Мелисс прислонилась к двери спиной и медленно сползла вниз, пока не оказалась на полу. Обняла колени, прижала их к груди так крепко, будто пыталась удержать себя от распада. Щека пылала огнём, во рту всё ещё чувствовался привкус крови, в глазах жгли слёзы, но она не давала им течь.
Прошептала так тихо, что только стены могли услышать:
— Эрон…
Но никто не ответил. Никто не пришёл. Она была одна в тёмной комнате, запертая, напуганная, но не сломленная. Пока ещё не сломленная.
Тронный зал сиял так ярко, что глазам было больно — хрустальные люстры размером с карету отбрасывали на золочёные колонны блики, которые плясали и переливались, будто кто-то решил устроить здесь дискотеку для особо богатых мертвецов.
Знать в шёлках и бархате толпилась у стен, улыбалась натянуто и шептала за расписными веерами так усердно, что создавалось впечатление, будто в зале работает целая биржа сплетен. Я стояла у дальней стены, прижавшись спиной к холодному камню, в строгом синем платье, которое казалось мне траурным нарядом, несмотря на праздничный крой, и сцепила руки перед собой так крепко, что пальцы онемели.
Я не должна была быть здесь, на этом торжестве, которое пахло фальшью и дорогими духами одновременно. Но отказаться означало бы показать, что мне не всё равно, а мне было всё равно, должно было быть всё равно, я повторяла себе это как мантру уже третий час подряд, но мантра давала сбои.
Оглянулась по сторонам, изучая лица собравшихся с профессиональной дотошностью хирурга, который ищет симптомы перед операцией. Графини и герцогини улыбались так широко, что казалось, у них сводит скулы, но глаза оставались тревожными, бегающими, будто они ждали, когда рухнет потолок или начнётся эпидемия.
Мужчины кивали друг другу с видом людей, обсуждающих погоду, но плечи были напряжены так, что, казалось, они готовятся к бою. Весь зал напоминал палату с терминальными больными, которые притворяются, что всё в порядке, потому что признать правду слишком страшно.
Королева Акивия сидела на троне с такой прямой спиной, будто её позвоночник заменили на стальной прут, и лицо сохраняла спокойное, почти безмятежное, но пальцы сжимали золочёный подлокотник так сильно, что костяшки побелели, словно она пыталась выдавить из него сок. Временами маска сползала на секунду, когда она смотрела на сына, стоящего у подножия тронов, и в глазах вспыхивало отчаяние такое острое и яркое, что я невольно отводила взгляд, потому что подглядывать за чужой болью казалось неприличным даже для меня.
Что же будет?
Вся эта церемония приглашения на свадьбу жгла мне нутро.
Но я продолжала стоять и смотреть.
Король сидел с каменным лицом человека, который видел слишком много смертей и перестал на них реагировать. Тяжёлый взгляд блуждал по залу, останавливался на лицах приближённых, оценивал, взвешивал, искал врагов или союзников, я не могла понять точно.
Но главное представление разворачивалось не на тронах, а на ступенях возвышения, где стоял Релиан. Я смотрела на него и чувствовала, как сердце сжимается медленно и методично, будто кто-то взял его в кулак и давит, не торопясь, смакуя процесс.
Он опирался на трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником, и костюм из тёмно-зелёного бархата висел на похудевшем теле так, будто его кроили на другого человека, более крупного и здорового. Лицо серое, с восковым оттенком, который я видела слишком часто на пациентах в реанимации, скулы выпирали так резко, что казалось, кожа вот-вот лопнет.
Но он стоял.
Сам.
Ноги дрожали так слабо, что посторонний не заметил бы, но я видела, как напрягаются мышцы икр, как вес переносится на трость, как пальцы вцепляются в серебряный набалдашник с силой отчаяния. Но спина оставалась прямой, подбородок поднятым, и на лице не дрогнул ни один мускул, словно он репетировал эту маску годами и теперь носил её так естественно, что она стала второй кожей.
Рядом стояла Мелисс в белом платье, которое струилось вокруг неё, как пенная волна, волосы уложены в сложную причёску с жемчугами и крошечными белыми цветами, но лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию, и никакой радости, никакого счастья невесты, которое должно светиться в глазах по всем канонам романтических историй.
Она выглядела так, будто её привели на собственные похороны и заставили улыбаться для фотографии. И еще, сильно напудрили лицо.
В моей больнице работала санитарка. Помнится, она так же замазывала синяки.
О, мне все это не нравилось.
Музыканты в углу зала играли праздничную мелодию, что-то весёлое и бодрое с трелями флейт и перезвоном арф, но звучало это как погребальный марш, сыгранный в мажоре для приличия. Я поймала себя на мысли, что если бы могла, то попросила бы их сыграть что-нибудь из Шопена, хотя бы честно.
Отвела взгляд от Релиана, потому что смотреть становилось физически больно, словно кто-то водил горячим железом по рёбрам изнутри.
Притворяться безразличной становилось всё труднее с каждой минутой, проведённой в этом проклятом зале. Видеть его таким — умирающим, но гордым, держащимся из последних сил ради приличий и короны — было больно так, что хотелось выть или бить кулаком в стену, или вообще сбежать отсюда куда глаза глядят.
Но я не показала бы этого никому, даже под пыткой, потому что врачебная гордость и остатки здравого смысла не позволяли.
Так что я стояла у стены, сжимала руки в кулаки до боли и улыбалась краешком губ, когда кто-то из знати бросал на меня любопытный взгляд. Улыбалась и думала о том, что если эта пытка продлится ещё час, мне понадобится литр вина или хороший скальпель, чтобы вырезать из груди это проклятое сердце, которое забыло, что должно быть безразличным.