Страница 38 из 166
– А эта женщина, Мадж… – сказал он. – С ней все хорошо?
Лиат пожала плечами и наклонилась к нему. От нее веяло дорогим ароматом – не столько цветочным, сколько насыщенно-земляным, как свежевспаханное поле.
– Между нами, мы с ней намучились, – произнесла она. – То есть она не злая, но капризничает как ребенок, и памяти никакой. Что ей ни скажи, на следующий день забывает.
– Она… слабоумная?
– По-моему, нет. Просто… беспечная, что ли. У них на Ниппу иной взгляд на вещи. Ее переводчик так говорит. Они не считают младенца человеком до первого вздоха, поэтому она даже не захотела облачаться в траур.
– Правда? Не слышал. Я думал, на Восточных островах с этим более… строго. Если так можно выразиться.
– Похоже, что наоборот.
– А он здесь? Переводчик.
– Нет, – сказала Лиат, выражая жестом нетерпение. – Нет, что-то случилось, и ему пришлось срочно уехать. Вилсин-тя велел научить меня всем фразам, которые понадобятся во время церемонии. Я их уже наизусть затвердила. Тебе не передать, как я хочу, чтобы все поскорее закончилось!
Маати оглянулся на учителя. Хешай-кво так же стоял у окна с кислым выражением лица. Бессемянный оперся о стену у двойных дверей, скрестив руки, и смотрел ему в спину. Застывший взгляд напомнил Маати бродячего пса, следящего за добычей.
Лекарь прибыл к назначенному часу в сопровождении свиты. Мадж, зардевшуюся и теребящую юбки, отвели внутрь, Лиат заняла свое место возле нее, а Маати – возле Хешая и Бессемянного. Слуги и невольники удалились на почтительное расстояние, широкие двери закрылись. Хешай-кво стоял согнувшись, точно под тяжестью. Потом он махнул Лиат, которая подошла и приняла позу, подходящую для открытия церемонии.
– Хешай-тя, – начала она, – я говорю с вами от лица гальтского Дома Вилсинов. Моя клиентка заплатила хайскую пошлину, казначей оценил плату и нашел приемлемой в согласии с установлением. Теперь мы просим вас выполнить свою часть договора.
– Она точно этого хочет? Вы спрашивали? – отозвался Хешай-кво.
Эти слова не подходили под протокол и были сказаны без всякой позы. Вид у него был мрачный – бледное лицо, сурово сжатые губы.
– Она уверена?
Лиат заморгала. Ее удивили, как показалось Маати, нотки отчаяния в голосе поэта. Теперь он жалел, что не рассказал Лиат, почему Хешаю так тяжело. Хотя это вряд ли бы что-то изменило. «Верно, надо просто покончить с этим делом и забыть, как дурной сон», – решил он для себя.
– Да, – ответила Лиат, тоже нарушая формальности.
– Тогда спросите снова, – сказал Хешай полутребовательно-полуумоляюще. – Спросите: нельзя ли без этого?
В глазах Лиат вспыхнула и сразу погасла искра замешательства. Маати догадался: этой фразе ее не учили. Она не может исполнить просьбу. Лиат вздернула подбородок и прищурилась с прежним высокомерно-снисходительным видом, хотя Маати чувствовал: ее охватила паника.
– Хешай-кво, – тихо проговорил он, – прошу вас, давайте закончим.
Поэт посмотрел на него – сперва досадливо, потом решительно и печально, после чего жестом отменил вопрос. Маати встретился глазами с Лиат. В ее взгляде читалась признательность. Вперед выступил лекарь и подтвердил, что беременная находится в добром здравии и что процедура не причинит ей большого вреда. Хешай жестом поблагодарил его. Затем лекарь подвел Мадж к табуретке-стульчаку и усадил, подставив снизу серебряный таз.
– Ненавижу все это, – пробормотал Хешай чуть слышно, так что разобрали только Маати и Бессемянный. Затем он принял официальную позу и объявил: – Именем хая Сарайкета и дая-кво предоставляю себя в ваше распоряжение.
Лиат повернулась к беременной и произнесла что-то певучее. Мадж нахмурилась и поджала пухлые губы. Потом кивнула и ответила Лиат на своем языке. Та снова повернулась к поэту и изобразила согласие.
– Вы готовы? – спросил Хешай, глядя Мадж в глаза.
Островитянка склонила голову набок, словно услышав смутно знакомый звук. Хешай поднял брови и вздохнул. Без всякого видимого побуждения Бессемянный шагнул вперед – грациозно, как танцор. Его глаза светились подобием радости. Маати вдруг подурнело.
– Незачем меня ломать, дружище, – сказал Бессемянный поэту. – Я обещал твоему ученику, что в этот раз не буду сопротивляться. Как видишь, я могу держать слово, когда мне это подходит.
Серебряный таз зазвенел, словно в него уронили апельсин. Маати заглянул туда и отвернулся. «Оно не шевелится, – твердил он себе, – просто дрожит от падения. Не шевелится».
В этот миг островитянка судорожно охнула и закричала. Голубые глаза так широко раскрылись, что были видны кольца белков; губы растянулись в струну. Она нагнулась, желая поднять то, что упало, согреть на груди, но лекарь быстро выхватил таз. Лиат держала ее за руки и растерянно заглядывала в лицо, а в гулких залах разносились отчаянные крики.
– Что? – испуганно спросил Хешай. – Что-то не так?
10
i_002.jpg
Амат Кяан брела по набережной с таким чувством, словно наполовину пробудилась от кошмара. Блики утреннего солнца на воде слепили глаза. У причалов покачивались суда, которые нагружали тканями, маслами или сахаром и освобождали от леса, индиго, пшеницы и ржи, вина и эдденсийского мрамора. Возле узких прилавков все так же стоял гомон торговцев, флаги трепетали на ветру. В небе кружили все те же чайки. Амат смотрела на это как на ожившее воспоминание. Она ходила здесь годами изо дня в день. Как же скоро все забылось…
Опираясь на трость, Амат миновала перекресток, откуда брала начало улица Нантань, и очутилась в складском квартале. Движение на улицах изменилось – ритм города всегда следовал за временем года. Бешеная гонка страды осталась позади, и, хотя забот до конца года хватало с лихвой, возникло ощущение пройденного рубежа. Великий трюк, что сделал Сарайкет центром мировой хлопковой торговли, повторился, и теперь обыватели будут час за часом обращать эту выгоду во власть, состояние и престиж.
Тем не менее в воздухе витала тревога, и Амат ее уловила. С поэтом что-то стряслось. Еще сидя вечером у окна, она услышала три или четыре версии произошедшего. Все, кого она обходила дорогой, судачили об одном: с поэтом что-то неладно. Случилось что-то ужасное, и связано это с Домом Вилсинов и скорбным торгом. Юноши и девушки на улицах передавали друг другу новость с улыбкой – предвестье кризиса вызывало у них оживление. Они были слишком молоды или же слишком бедны и невежественны, чтобы ужаснуться услышанному. Другое дело старики. Те, кто понимал, чем все обернется.
Амат глубоко вдыхала запах моря, аромат жаркого у прилавков, смрад красильных чанов из соседнего квартала. Ее город пережил середину лета. В глубине души она до сих пор дивилась тому, что смогла вернуться сюда, что не сидит в застенке у Ови Ниита. Проходя мимо горожан со своей клюкой, Амат старалась не думать о том, что о ней говорят.
В бане стража пытливо оглядела ее, принимая приветственные позы. Амат даже не ответила, просто вошла под мозаичные гулкие своды, пахнущие кедром и чистой водой. Внутри она скинула одежду и, минуя общественный зал, направилась в кабинку Марчата у дальней стены – как всегда.
Вид у него был паршивый.
– Слишком жарко, – сказал он, когда Амат опустилась в воду.
Лаковый поднос слегка заплясал на волнах, но чай не пролился.
– Ты вечно так говоришь.
Марчат вздохнул и отвернулся. Под глазами у него виднелись багровые, как синяки, мешки. Хмурое лицо посерело. Амат наклонилась и подогнала поднос к себе.
– Полагаю, – произнесла она, – все прошло хорошо.
– Зря полагаешь.
Амат отхлебнула чая и присмотрелась к своему начальнику и другу.