Страница 26 из 166
Маати покраснел и отвернулся. В коридоре кто-то хохотал, и это раздражало. Поговорил всего ничего с едва знакомым человеком, а уже забыл, где находится и что вокруг люди.
– Я спросил Наани-кво о вас, – ответил Маати. – Ему это не понравилось. Мне пришлось неделю драить полы в большом зале. А потом я спросил его снова. И опять заработал наказание. В конце концов… в общем, как-то ночью я пошел мыть полы уже без указки. Мила-кво осведомился, что я делаю, а я ответил: «Завтра пойду задавать этот же вопрос, вот и решил выполнить работу заранее». Он спросил, не полюбил ли я драить камни, а потом предложил повышение.
– И ты его принял.
– Еще бы! – ответил Маати.
Оба надолго замолчали. Ота увидел жизнь, которую отверг. А еще ему показалось, что на лице Маати отразилась жалость. Самое меньшее – сомнение.
– Обо мне никто не должен знать, – сказал Ота.
– Я никому не скажу. Клянусь.
Ота принял позу свидетеля клятвы, и Маати ответил тем же. Оба подскочили на месте: снаружи забарабанили в дверь.
– Кто там? – раздался мужской голос. – Нам здесь назначено!
– Мне пора, – сказал Маати. – Я пропущу переговоры с… Лиат. Вы сказали, что ждете ее, верно?
– Немедленно отоприте! – бушевали за дверью. – Это наша комната!
– Она моя девушка, – ответил Ота, поднимаясь. – Идем. Пока эти не пожаловались хаю.
Люди за дверью, одетые в легкие шелка и дорогие сандалии утхайема, уставились на Оту с гневом и отвращением – подумать только, простой грузчик, да еще из гальтского Дома! Однако, увидев за его спиной Маати в одежде поэта, они умерили злость до нетерпения. Юноши вместе вышли в большой зал, где было все так же людно.
– Ота-кво… – начал Маати, едва они очутились в толпе.
– Итани.
Маати сокрушенно попросил извинения.
– Итани. Я… мне так много нужно обсудить… И мы…
– Я тебя разыщу, – пообещал Ота. – Только не говори никому. Особенно поэту.
– Ни единой душе.
– Мы еще встретимся. А теперь ступай.
Маати попрощался с ним – такого учтивого поклона, верно, не получал от поэта ни один грузчик – и нехотя побрел прочь, каждым шагом выражая желание остаться. Ота поймал на себе озадаченный взгляд пожилой утхайемки из толпы, сотворил жест почтения и вышел.
Дождь почти прекратился, на плечо горячей ладонью упал солнечный луч. Остальные носильщики, которые несли сюда дары или держали полог, дожидались хозяев в боковом садике для прислуги. Эпани-тя, домоправитель Марчата Вилсина, сидел там же с улыбкой на лице. Теперь не нужно было сохранять официоз, и все повеселели. Старый Тууй Анагат, который знал Оту почти с тех пор, как он стал Итани, чуть ли не всю его поддельную жизнь, принял позу приветствия.
– Ты уже слышал? – спросил он, когда Ота к нему подошел.
– О чем? Видимо, нет.
– Хай набирает отряд – ловить сына хая Удуна, отравителя. Пол-утхайема рвется туда вступить. Того и гляди насядут на гаденыша, как вши на деревенскую шлюху.
Ота выразил удовольствие, зная, что от него этого ждут, потом уселся под деревом, усеянным крошечными душистыми грушами из тех, что растят для красоты, и прислушался. Все до одного обсасывали новость – люди, с которыми он работал, которых знал, кому доверял, хотя и не настолько, чтобы сказать правду. Все обсуждали казнь хайского сына, как собачьи бои. Никого не волновало, что у мальчишки не было выбора. Никто даже не вспомнил о справедливости. У низкорожденных, что гнут спину ради куска меди, чтобы хватило на чай и суп с квасным хлебом, хайем вызывает только зависть – никакого сострадания или любви. Теперь они вернутся в свои тесные бараки, унося в памяти роскошь дворцов, отраду садов, невольничьи песни. В них не останется места для жалости к семьям богатых и властей предержащих. «К таким, – подумал уныло Ота, – как я».
– Эй! – окликнул его Эпани, потыкав носком сапога. – Чего приуныл, Итани? Что-то ты невесел.
Ота делано засмеялся. У него это хорошо выходило – смеяться и улыбаться по заказу. Очаровывать. Он небрежно изобразил просьбу о прощении.
– Порчу праздник, да? Просто меня только что вышвырнули из дворца, вот и все.
– Вышвырнули? – переспросил Тууй Анагат, и все, оживившись, повернули голову к ним.
– Да. Стоял себе, никого не трогал…
– Вынюхивал Лиат, – продолжил кто-то со смехом.
– …и похоже, кое-кому приглянулся. Одна женщина из Дома Тиянов подошла ко мне и спросила, не я ли представляю Дом Вилсинов. Я сказал «нет», а она почему-то осталась со мной поболтать. Приятная оказалась бабенка. А ее дружок принял наш разговор близко к сердцу и столковался с дворцовыми слугами…
Ота принял позу невинной растерянности, чем повеселил всех еще больше.
– Бедный, бедный Итани! – воскликнул Тууй Анагат. – Бабы так и липнут. Давай-ка мы тебе поможем. Скажем им всем, что у тебя на одном месте выскочили болячки и ты три дня проходил в подгузнике с припарками.
Ота теперь смеялся вместе со всеми. Опять он победил. Теперь он был как все, свой в доску. Еще пол-ладони они перешучивались и травили байки, а потом Ота встал, потянулся и заговорил с Эпани:
– Я вам сегодня еще нужен, Эпани-тя?
Старик как будто удивился, но изобразил отрицание. Отношения Оты и Лиат ни для кого не были тайной, но Эпани, живший в господском доме, больше других понимал всю их сложность. Когда Ота попрощался с ним, он ответил тем же.
– Я думаю, Лиат быстро управится с поэтами, – заметил он. – Разве ты ее не подождешь?
– Нет, – ответил Ота и улыбнулся.
Амат училась. Сначала она узнала, как работает механизм заведения, как распределяются прибыли и доли охранников, шулеров, борцов и женщин – ритм, налаженный, как течение реки или сердцебиение, где деньги играли роль крови. Она стала лучше понимать, что именно ищет среди невнятных записей и подозрительных расписок. А еще она научилась бояться Ови Ниита.
Амат узнала, что бывает с теми, кто ему не угодил. Проститутки принадлежали заведению, поэтому их отсутствие никем не расследовалось и не проверялось. Их, в отличие от нее, было легко заменить. Она не согласилась бы оказаться на их месте за все серебро в городе.
Прошли две недели из четырех. Или пяти. Оставались еще две или три до обещанного Марчатом помилования. Амат сидела в душной комнате, изнемогая от жары. На столе громоздились кипы бумаг. Теперь ее будни наполнялись скрипом пера, звуками Веселого квартала, запахами дешевой еды и собственного пота, тусклым желтоватым светом из узкого оконца.
Раздался стук в дверь – тихий, робкий. Амат подняла голову. Ови Ниит или его охрана не потрудились бы стучать. Амат воткнула перо в брусок туши и потянулась. Захрустели суставы.
– Войдите, – сказала она.
Вошла девушка. Лицо было знакомым, а имени Амат ни разу не слышала. Невеличка, с родинкой под глазом, похожей на слезинку, нарисованную детской рукой. Когда она приняла позу извинения, Амат заметила у нее на запястьях полузажившие раны. Интересно, каким записям в конторской книге они соответствовали?
– Бабушка…
Так Амат называли все здешние обитатели.
– Чего тебе? – Амат сразу же пожалела, что взяла такой резкий тон.
Она размяла ладони.
– Я знаю, вас нельзя беспокоить… – начала посетительница.
Голос звучал напряженно, но вряд ли от страха перед старухой, запертой в клетушке с бумагами. Видимо, Ови Ниит запретил сюда заходить.
– …но там человек пришел. Спрашивает вас.
– Меня?
Девушка изобразила позу подтверждения. Амат откинулась на стуле. Кират. Вероятно, он. Или кто-нибудь из подручных Ошая явился, чтобы убить. А Ови Ниит уже тратит золото, вырученное за ее смерть. Амат кивнула – скорее самой себе, нежели собеседнице.