Страница 2 из 58
Дома она сняла обувь, бросила ключи на привычное место и достала из почтового ящика конверт — плотный, с логотипом аукционного дома. Она давно участвовала в благотворительных торгах: иногда покупала старые медицинские книги, инструменты, редкие атласы. Это было её странной слабостью — трогать руками историю науки, как будто так можно удержать время.
Внутри лежала тонкая вещь — старинный женский платок, почти прозрачный, с вышивкой по краю. На бирке было написано: «XIX siècle, Provence» — «XIX век, Прованс».
Маргарита усмехнулась.
— Красота, — сказала она в пустоту квартиры.
Платок пах очень странно — не пылью, как обычно пахнут старые ткани, а чем-то сладковато-резким. Почти лекарственным. Запах был знакомым, но Маргарита не могла сразу поймать его — как имя, которое вертится на языке.
Она поднесла ткань ближе, вдохнула…
И на секунду всё вокруг стало слишком ярким. Свет лампы резанул глаза. Пол качнулся. Сердце ударило так, будто хотело выбраться из груди. В ушах зашумело.
— Что за… — прошептала Маргарита, пытаясь отложить платок.
Запах усилился. Она наконец поняла: это был запах анестезии. Не тот, что в кино, а настоящий, больничный, отдающий холодом. Запах, который всегда означал одно: сейчас кто-то уснёт, а ты будешь держать его жизнь в руках.
Комната поплыла. Маргарита сделала шаг — и не попала ногой в пол, будто пол ушёл на полшага назад. Ладонь сжала край стола, но дерево под пальцами стало мягким, ненадёжным.
Не сейчас.
Только не сейчас.
Соберись.
Она пыталась приказать себе так, как приказывала на операции: спокойно, строго, без паники. Но тело не слушалось. Тело решило иначе.
Перед глазами мелькнула мысль — совсем не героическая, очень человеческая: вот и всё. так глупо. дома. одна.
И ещё одна — уже тихая, почти смешная: кофе я так и не допила.
Маргарита успела только увидеть, как платок соскальзывает с её пальцев и медленно падает на пол, как будто время вдруг стало вязким, густым.
А потом всё исчезло.
Тишина накрыла её, как тяжёлое одеяло.
И где-то на самом краю сознания, в глубине, которая не принадлежала ни Провансу, ни её квартире, ни её привычной жизни, появилась странная, чужая, но отчётливая тяжесть внизу живота — как напоминание о том, что в мире ещё есть то, за что придётся бороться.