Уэйн Уэллс

Глава 8. Последний штрих

— Итак, Анджело… рассказывай, — грозно произнёс Уэйн и сорвал скотч с его рта.

— Ах, чёртов Уэллс… Ты ничего не понял? Смог вычислить меня, поймать… и всё ещё не знаешь мотивов? — пробурчал художник.

— Представь, что нет. В любом случае тебе уже нечего терять, — холодно ответил Уэйн.

— Это мой дар. Образ, сюжет, композиция — они приходят сами. Я рисую, ведомый чувствами… Но всему, что я изобразил, суждено умереть. Неизбежно.

— Тогда почему ты ещё не нарисовал меня? Или Джейн? — недовольно спросил Уэллс.

— Так не работает… Твой черёд, к сожалению, ещё не настал.

— Ты предсказываешь смерть, но зачем убиваешь сам? Неужели и мать свою?..— Уэйн подошёл ближе и тихо закончил: — прикончил?

— Н-нет… — запнулся Анджело. — Мать — это другое. Там была воля небес… Тебе не понять! Она была прекрасна… Я бы никогда… — его голос дрогнул.

— Мне всё ясно. Но хотя бы признай, что лучше было сдаться полиции, чем следить за Джейн и угрожать мне, — ровно сказал Уэйн.

— А разве ты… не собираешься посадить меня? — в глазах художника мелькнула надежда. — Уэллс, ты же не убьёшь меня!

— Почему же нет? — Уэйн слегка улыбнулся.

— Алиби, улики, логика… хотя бы совесть! Как ты это провернёшь? Просто вызови копов, скажи, что я напал на тебя!

— Ты прав, Анджело, — спокойно согласился Уэйн. — Ты сделаешь это сам.

На его лице появилась широкая улыбка, обнажившая белые зубы. Сэл побледнел, глаза расширились, на лбу выступил пот.

Уэйн развернул кресло. Перед художником предстал холст, рядом — кисти и краски.

— Ты знаешь, что рисовать, — тихо произнёс он и, достав нож, аккуратно провёл прохладным лезвием по щеке Анджело. Затем быстрым движением перерезал стяжки на его руках.

— Это не быстрый процесс, — дрожащим голосом сказал тот.

— Тем лучше для тебя. Вся ночь впереди.

За неимением иного выхода Анджело взялся за работу. Его руки дрожали, но он держал карандаш так, словно это было единственное оружие, способное защитить его от смерти. Медленно, осторожно, почти благоговейно он выводил линии на холсте. Сначала — едва заметные контуры, лёгкие, будто предсмертное дыхание, затем штрихи становились увереннее. Графит скользил по бумаге, как нож по маслу, прорезая белизну. Каждый штрих приближал к кончине, но художник шёл без права остановиться.

Уэйн уселся на пол, облокотился спиной о холодную стену и наблюдал. Он никогда не был терпеливым. Иногда вставал, медленно подходил ближе, вглядывался в очертания картины, словно пытался прочитать в них нечто большее. Потом снова отстранялся, бродил по комнате, теребя в пальцах свой нож. Но и это ему быстро наскучило. Где-то на середине процесса он закрыл глаза и погрузился в лёгкую дрему, словно присутствовал не здесь, а на тихом вечернем концерте.

Анджело заметил это, но бездействовал. Мысль о попытке к бегству мелькнула: но тут же погасла — он не верил, что сможет уйти. Поэтому продолжил рисовать, пока страх не растворялся в штрихах.

— Уэйн… — хрипло окликнул его Сэл. — Я ведь не первый, да?

Уэллс медленно открыл глаза, недовольно поморщился и поднялся.

— О чём ты? — зевнул он.

— Ты убивал прежде, — сказал Анджело тихо, но твёрдо. — Я это вижу.

— С чего такие выводы?

— Ты слишком продуман, слишком осторожен… — Сэл сделал паузу, пытаясь подобрать слова. — Нет… это не главное. Хладнокровие. Настолько уверен и спокоен. Находясь в комнате с серийным убийцей, сам собираешься убить его. Но ты не дрогнул ни разу, ни капли волнения, ни одной неточности. Кто? Кто способен сладко задремать в таком положении?

— Уэйн Уэллс, — спокойно ответил он.

— Да… Только один человек, — с лёгкой дрожью сказал Анджело. — Картина готова. Я писал её, как чувствовал. Каждый штрих рождался в сердце. Это моя самая страшная работа, но именно поэтому — самая сильная. Остальные даже близко не стоят. Знаешь, что сделало её такой? Страх. Ни одну смерть я не мог изобразить так ужасно и живо, как свою собственную. Выдав всё своё нутро на холст, создав шедевр, я больше не способен чувствовать ничего более. Я готов принять смерть, которая будет последним мазком в моём произведении!

Уэйн подошёл ближе. Картина действительно завораживала: на холсте жила не просто сцена, а осязаемое чувство обречённости. Взгляд невольно цеплялся за детали, и в груди поднималась вязкая тревога, тяжёлая, терпка и неприятная.

— Прости, Уэйн, — вдруг ухмыльнулся Анджело. — Кажется, я ошибся в одной мелочи.

— Вижу. На картине ты застрелился…

— Да, видимо, тебе понадобится раздобыть пистолет.

— Умно, Анджело, заставить меня покинуть тебя. Дать время на побег или хотя бы на жизнь, — ровно проговаривал Уэйн. — Но сегодня ты в предсказание не ошибся: это не твой дар, а проклятие, — неожиданно улыбнулся он.

Уэллс потянулся и вытащил пистолет из-за пояса.

— Я взял его у тебя дома, подумал: вдруг что произойдёт. Ножом было бы тяжелее отбиваться...

Лицо Анджело потемнело. Взгляд его стал пустым.

Уэйн развернул его спиной к картине, жёстко и резко вжал ствол в рот. Сэл лишь издал глухой звук, и в следующую секунду выстрел раскроил тишину. Брызги крови и фрагменты головы легли на холст, дополнив то, что художник так отчаянно писал.

— Теперь это действительно шедевр, — произнёс Уэллс, глядя на картину с холодным удовлетворением.

Наконец это закончилось. Я сыт.

Все прошло как нельзя лучше: уже почти неделю я живу спокойной и размеренной жизнью. Полиция, по наводке паренька, которого пытался завербовать Анджело, вышла сначала на его личность и дом, а затем, пользуясь той же логикой, что и я, нашла самого Анджело.

Благо на этот раз мне не пришлось возиться с трупом — я оставил все как было. Они нашли слегка подгнившего Сэла в той самой комнате с его портретом. В общем, сомнений в самоубийстве у них не возникло, но они решили все перепроверить. Даже допросили меня с Джейн...

Интересно еще и то, что картина и вправду была великолепной. Сейчас она хранится в одном из лучших музеев Токио. Вчера я ходил туда с Бруно. Скажу одно: спрос на нее бешеный. Всем хочется поглазеть на что-то поистине живое в этом мире, хоть там и изображена смерть.

Сказать по правде, было интересно и в какой-то степени весело расследовать дело Анджело. Но в любом случае гораздо лучше вести спокойную и человечную жизнь с Джейн. Ведь так? Почти.

Вся эта тема с убийствами, можно сказать, стала моим хобби. Мне очень сложно испытать подобные эмоции в обыденной жизни. Секс, алкоголь, травка, праздники, подарки — все это и многое другое не может подарить мне то самое удовлетворение, насыщение жизнью. Убив кого-то, я будто поглощаю его душу, и чем чернее она, тем вкуснее...

В общем, почти каждый день я читаю новости и сводки в поиске новых жертв, но единственным, пока что не раскрытым делом остаётся убийство семьи Падилья.

Это слишком даже для меня. В плане сложно. Убийство произошло давненько, зацепок нет, да и к месту никак не подобраться. Я, конечно, на всякий случай проверил данные убитых, но ничего интересного не нашёл — обычные люди. Видимо, это просто убийства ради убийства, или кто-то из давних родственников, может, друзей решил поквитаться.

— Эй, Уэйн! — окликнула его Джейн. — Ты чего такой задумчивый? Всё хорошо? — с волнением спросила она.

— Ага, — медленно протянул он. — Слегка запарился на работе, такой неприятный посетитель попался, — сказал Уэйн и положил в рот кусок стейка.

— Поняла... Я просто подумала, — тихо сказала девушка и кивнула в сторону дочки.

— А, нет! Ты что? Всё отлично, — успокоил Уэллс и посмотрел на ребёнка, который отвлечённо поедал пиццу.

На самом деле я бы предпочёл быть на свидании только вдвоём с Джейн, но такая опция мне недоступна.