Страница 6 из 12
Глава 5. Вторжение
Дверь квартиры закрылась с тихим, герметичным щелчком. И тут меня накрыло — не просто тишиной, а гулкой, безжизненной пустотой, которая казалась громче любого уличного шума. Моя крепость. Мое святилище.
Высокие, выбеленные потолки, строгие линии минималистичной мебелии цвета слоновой кости, панорамные окна, за которыми медленно сгущались зимние сумерки, — всё здесь было безупречно, стерильно и совершенно бездушно. Каждый предмет находился на своём месте с почти геометрической точностью. Ни пылинки, ни соринки, ни случайно сдвинутой подушки. Этот порядок был плодом многолетнего труда и единственной гарантией моего спокойствия.
На секунду я закрыл глаза. В ушах ещё звенел ядовитый шепот моих же собственных слов, брошенных Каллисто. «Параноидальная бдительность». Я содрогнулся. Не от раскаяния — от стыда. Стыда за потерю контроля. Судья не должен позволять эмоциям диктовать вердикты, даже в быту.
Я скинул с себя судейский костюм, но не стал его вешать. Держал его перед собой, как окровавленную улику. Чёрное масляное клеймо на плече смотрело на меня в немом обвинении. Драгоценная ткань, последняя тонкая нить, связывавшая меня с призраками моей семьи, была осквернена. Я не почувствовал горя. На кой черт я вообще надел её сегодня, зачем вышел в ней на улицу?
— Чёртов Бруно, — бросил я без особого жара. Мысль была плоской, как констатация факта в протоколе: «В результате неосторожных действий обвиняемого, предмету материальной ценности нанесены повреждения». Сегодня всё было чёртовым. День вынес приговор моему спокойствию, и я проиграл.
Бросил мантию на ближайший стул, где она обвисла бесформенным, печальным тряпьем. Силы покинули меня окончательно. Разберусь с этим позже. Или не разберусь. Какая разница?
Прошёл в гостиную к панорамному окну, за которым уже зажигались огни чужого праздничного города. Достал из серебряного портсигара сигарету. Щелчок зажигалки прозвучал неприлично громко в тишине. Я закурил, сделав первую, глубокую, почти болезненную затяжку. Горячий, горький дым заполнил лёгкие, на мгновение затуманив зрение. Сигареты — мои верные, молчаливые, ядовитые компаньоны. С ними я и проведу этот вечер. Как и все предыдущие. Это был единственный ритуал, которому я позволял себе предаваться без угрызений совести.
Затем, движимый механической привычкой, направился на кухню. Холодильник гудел в тишине. Внутри, на идеально чистой полке, лежала единственная порция паштета из фазана. Я достал его и поставил разогреваться. Действия были отточены, лишены смысла. Процесс ради процесса.
И именно в этот момент раздался звонок. Явно не телефонный - кто-то звонил в дверь. Вот только кто? Я никого никогда не ждал.
Я замер посреди кухни, лапа застыла в воздухе. Сердце сделало один тяжёлый, неприятный удар где-то в горле.
Звонок повторился. Ещё настойчивее. И сквозь толстую дверь донёсся смех. Неприличный, громкий, радостный. Сразу несколько голосов.
В его голове что-то щёлкнуло. Холодная, острая сталь воли пронзила усталость. Я медленно выпрямился. Морда стала каменной маской и я ринулся к двери. В висках застучала молоточками начинающаяся головная боль.
Я не смотрел в глазок и просто резко, с силой распахнул дверь, движимый мыслями, что кто-то из соседей пытается пошутить.
И тут чужой мир ворвался в его.
На пороге, залитые светом из коридора, стояли они все. Картина была настолько сюрреалистичной, настолько чужеродной для моего выхолощенного пространства, что на секунду я подумал: не галлюцинация ли это от усталости?
Частица Души в блестящем, пластиковом ободке с пришитой звёздочкой. Её глаза сияли.
Рядом стояла Элис — на её шее мигала та самая гирлянда, красные и жёлтые огоньки отражались в её широких, всё ещё немного испуганных глазах. Украшение, едва не ставшее удавкой, теперь было её самым весёлым ожерельем.
Бруно. Огромный, неуклюжий, в самодельных оленьих рогах из веток и мишуры. На его шее болтался дурацкий колокольчик, который звенел при каждом движении. В его лапах — бутылка какого-то немыслимого игристого с кричащей этикеткой.
И Каллисто. Он стоял позади всех, его поза была напряжённой, хвост подрагивал. Он смотрел исподлобья, недавняя стычка висела между ними незримой, колючей стеной. Но даже на нём — видимо, усилиями Элис — болтался маленький, жалкий кусочек красной мишуры, прилепленный к груди. Он выглядел так, будто его пытали, но сдался.
И они, все четверо, набрали в грудь воздуха и выдохнули хором, с той душераздирающей, нелепой искренностью, от которой содрогнулись стены:
— С наступающим, Август!!
Звук ударил физически. Я отступил на полшага. Шум, свет, запах мокрой шерсти, хвои и дешёвого вина — всё это ворвалось в мою стерильную прихожую, осквернило её. Боль в висках усилилась, пульсируя в такт мигающим огонькам на шее Элис.
Частица Души выступила вперёд, её голос звенел, перекрывая тишину:
— Мы решили, что не оставим тебя одного! Мы принесли печенье! Элис постаралась!
— И шампанское! — Добавил Бруно, поднимая бутылку. — Ну, почти шампанское!
Я молчал и смотрел на них. На их сияющие, глупые, абсолютно счастливые лица. На эти огоньки, которые резали глаза. На бумажные рога, на эту жалкую мишуру. Я видел в них не друзей, а видел вторжение. Видел хаос. Видел вопиющее неуважение к своим границам, к моему порядку, к праву на одиночество!
Тончайшая нить, на которой держалось всё мое самообладание в конечном итоге оборвалась. Та самая, что позволяла мне быть судьёй, а не просто озлобленным котом. Она лопнула с тихим, внутренним щелчком.
— Вон.
Слово вырвалось не криком. Оно выскользнуло тихим, хриплым, почти бесшумным рыком, но от него стало так холодно, что смех на их лицах замер. Они переглянулись, надеясь, что ослышались.
— Я сказал, вон, — мой голос набрал силу, стал низким, металлическим, тем самым голосом, от которого в зале суда замирали сердца. — Вы что, не понимаете простых слов? Или считаете, что они к вам не относятся?
— Август… — начала Частица Души, и в её голосе впервые прозвучала тревога.
— Нет! — я ударил лапой по косяку двери. Удар был не сильным, но резким, как выстрел. Все вздрогнули. — Вы пришли ко мне домой? Ко мне? С этим… цирком? С этими огоньками и колокольчикамм? Вы думаете, мне это нужно?
— Мы хотели… — попытался вставить слово Бруно, но его голос потонул в ледяном потоке.
— Я знаю что вы хотели!— на этот раз сорвался на крик. И в нём выплеснулась вся горечь, вся усталость, вся ярость прожитого дня. — Вы хотите, чтобы я стал таким же, как вы! Весёлым! Простым! Глупым! Чтобы я бегал за этими дурацкими фейерверками и пел песни! Но я не котёнок, поняли? Я взрослый. И у меня есть своя жизнь. Она выстроена. Она логична. И в ней нет места для вашего… праздника!
Я видел, как мои слова бьют по ним, как физические удары. Гаснет сияние в глазах Частицы Души. Опускается бутылка в лапах Бруно. Элис с испуганным писком прижимается к Каллисто, а тот, вместо того чтобы зарычать, лишь хмурится всё мрачнее, его зелёные глаза сужаются до щелочек. Но остановиться было нельзя.
— Вы все — просто случайные знакомые! Прохожие на моём пути! Я не хочу менять свою жизнь ради вас! Мне не нужны ваши печенья, ваши дурацкие игры и ваше… ваше сочувствие! Оставьте меня в покое! И убирайтесь!