Страница 2 из 2
— Кента-кун! Кента-кун, кидзуки-ни!
Алексей медленно, с трудом повернул голову на звук.
Возле кровати стояла женщина. Невысокая, хрупкая, с лицом, изможденным бессонницей и слезами, но теперь сияющим. Черные волосы, аккуратно уложенные, темные глаза, полные воды. Она выглядела… японкой. На ней была не медицинская форма, а скромное платье и кардиган. Она что-то говорила, слова лились потоком, быстрые, певучие и абсолютно непонятные. Японский.
Мысль Алексея застыла, словно наткнувшись на ледяную стену. Япония? Как? Почему?
За спиной женщины возник мужчина. Старше, с жестким, суровым лицом, короткой седеющей щетиной. Его поза была прямой, военной, но в темных глазах, пристально смотрящих на Алексея, бушевала целая буря — облегчение, гнев, тревога, надежда. Он не произнес ни слова.
— Окаа-сан… они-сан… — снова заговорила женщина, обращаясь к нему и указывая на себя и мужчину. — Вакатта? Ватаси-тачи, вакатта?
Она протянула руку, чтобы прикоснуться к его лбу.
И Алексей рванулся назад. Резко, всем своим неповоротливым телом, ударившись спиной о холодную стену. Он отшатнулся не от боли, а от ее прикосновения. От этих глаз. От этого языка.
— Не трогайте меня, — хрипло выдохнул он. — Кто вы? Где я? Что происходит?
Он говорил по-русски. Потом, видя их растерянные, непонимающие лица, перешел на английский, свой идеальный, натренированный в Кремниевой долине английский:
— I need a doctor. I need to speak with the police. There has been an accident in San Francisco. I am Alexey Volkov. Do you understand me?
Его слова, твердые, требовательные, повисли в воздухе, натыкаясь на стену полного непонимания. Женщина сжала руку у рта, ее глаза наполнились новым страхом, уже не за него, а перед ним. Мужчина сделал шаг вперед, его лицо стало еще суровее. Он что-то отрывисто сказал женщине, и та, кивнув, выбежала из палаты, вероятно, за врачом.
Алексей остался наедине с этим молчаливым, напряженным мужчиной, который смотрел на него так, будто видел какую-то сложную, возможно, бракованную деталь механизма. В голове у Алексея все кружилось, смешиваясь в адский коктейль.
Япония. Больница. Чужое тело. Японцы.
И тут, как ядовитая инъекция, в сознание вплыли другие образы. Не его собственные. Образы давно позабытые, но от этого не менее жуткие.
Урал. конец 90-х.
Дедушка, Иван Сергеевич, его жесткие, узловатые руки с пожелтевшими от никотина ногтями. Он редко говорил о войне. Но когда пил, а пил он горько и молчаливо, глаза его становились стеклянными, смотрели куда-то далеко. Однажды, когда по телевизору показали сюжет о визите японского министра, дед не выдержал.
— Самураи, — прошипел он, и слово прозвучало как плевок. — Звери в человечьем обличье. Наши ребята в сорок пятом, на Курилах… Ты думаешь, они просто воевали? Нет. Они издевались. Пленных… — он замолчал, сжал стакан так, что тот чуть не лопнул. — У них своя, изощренная жестокость. Холодная. Как у змей. Не верь им, Лёшка. Не верь никогда. Они могут улыбаться, кланяться, а внутри… червоточина. Память у них короткая, а привычки — нет.
Алексей тогда был подростком, ему было непонятно, страшно и немного стыдно за деда. Казалось, это какая-то древняя, ненужная ненависть из другого мира.
Позже, уже в университете, из любопытства, он наткнулся на документальный фильм. «Битва за Окинаву» или что-то вроде того. Он смотрел его ночью, в наушниках. И его вырвало. Не от крови. От хладнокровного, систематического ужаса. От рассказов о «комфортных женщинах», о медицинских экспериментах в отряде 731, о камикадзе и фанатизме. В его рациональном уме это отложилось не как историческая трагедия, а как доказательство сбоя в системе. Целой нации, запрограммированной на жестокость и слепое повиновение. Иррациональный, опасный хаос.
И теперь он здесь. Один. Окруженный ими. Уязвимый до ужаса.
«Это ловушка, — пронеслось в его голове, холодной, параноидальной мыслью. — Какая-то изощренная месть. Или эксперимент. Как в том отряде».
Дверь открылась. Вошла женщина-врач в белом халате, за ней — та самая женщина, с глазами, полными слез. Врач что-то спросила у мужчины, затем приблизилась к Алексею. Она говорила мягко, успокаивающе, на том самом непонятном языке.
— Танака-кун, шинко-шо: … — доносились до него обрывки.
Она достала маленький фонарик, чтобы посветить ему в глаза. Ее пальцы потянулись, чтобы проверить пульс.
Инстинкт самосохранения, искаженный паникой и предубеждением, сработал мгновенно. Он взревел. Не от боли, а от животного ужаса.
— Нет! Не смейте трогать! Отойдите! Я не ваш «кун»! Я не японец!
Он замахнулся, чтобы оттолкнуть ее руку, но движение было медленным, неуклюжим, словно он был погружен в сироп. Врач отпрянула, ее лицо выразило профессиональную озабоченность. Мужчина выругался сквозь зубы и двинулся к кровати, его рука потянулась, чтобы прижать Алексея.
В этот момент Алексей увидел его. Свое отражение в темном стекле окна, висевшего напротив. Смутный, искаженный контур. Круглое, полное, незнакомое азиатское лицо.
Всё внутри него рухнуло. Логика, контроль, рассудок.
Он издал звук, который не был ни криком, ни стоном — нечто дикое, рвущееся из самой глубины этой чужой плоти. Он сбросил на пол легкое одеяло и, не помня себя, попытался встать. Ноги, толстые и слабые, подкосились. Он грохнулся на холодный линолеум, но даже падение не остановило его. Он пополз. Прочь от них. Прочь от этого места.
Его цель висела на стене — зеркало в металлической оправе над небольшой раковиной. Он должен был увидеть. Должен был доказать себе, что это кошмар.
— Кента! — закричала женщина, пытаясь его поднять. Мужчина крепко схватил его под мышки.
Алексей вырвался. Последним судорожным усилием он дополз до раковины и, хватаясь за холодный край, поднялся. Его дыхание хрипело в тишине палаты.
И он увидел.
Из зеркала на него смотрел японский подросток. Лет шестнадцати. Пухлое, круглое лицо с широкими скулами и короткой, щеточкой, черной стрижкой. Глаза, раскрытые от чистого, нефильтрованного ужаса, были темными, чуть раскосыми. Пижама на его — НА ЕГО — теле была мала, обтягивала массивные плечи и грудь. Это было тело, которое он презирал всей душой. Тело «обжоры», «безвольного», «урода». Тело врага.
Это был не он. Это был кто-то другой. И этот кто-то был японцем.
Сознание Алексея Волкова, с его дисциплиной, его презрением, его чистотой, не выдержало этого двойного удара — физического и метафизического предательства. Оно треснуло.
Он закричал. Кричал по-русски, матом, кричал, выплевывая всю свою боль, ярость и отчаяние. Он бил кулаком по зеркалу, но удары были слабыми, лишь заставившими стекло дрогнуть. Он видел, как в зеркале это чужое лицо искажается плачем, по нему текут слезы, и это зрелище было невыносимым.
— Нет! Нет! Это не я! Верните меня! Мама! — последнее слово вырвалось не к той японке за его спиной, а куда-то в пустоту, к давно умершей женщине из уральского городка.
Сильные руки мужчины наконец обездвижили его. Он почувствовал укол в плечо. Холодная волна поползла по венам, гася пожар в мозгу.
Последнее, что он увидел перед тем, как темнота накрыла его с головой, было разбитое, треснувшее отражение в зеркале. Его новое лицо, распавшееся на десяток кривых, нелепых осколков. И в каждом осколке — глаза полные неподдельного, детского ужаса. Глаза мальчика по имени Танака Кента.
P.S. Эта книга находится в процессе написания, и для того, чтобы быть в курсе публикаций новых глав, рекомендуем добавить книгу в свою библиотеку либо подписаться на Автора.
Спасибо.