Тяжесть бытия

Глава 1

Утро в Сан-Франциско было неестественно идеальным, как рекламный щит. Солнце щедро заливало белоснежные палубы яхт в заливе, а легкий ветерок лишь шевелил листья пальм на Эмбаркадеро, не смея нарушить безупречный порядок этого мира. Алексей Волков шагал по набережной быстрым, энергичным шагом, его спортивная фигура в идеально сидящем темно-синем костюма отлично вписывалась в картинку успешного молодого профессионала. Но внутри него кипело тихое, методичное негодование.

«Двести сорок фунтов», — мысленно констатировал он, наблюдая за мужчиной, с трудом умещавшимся на велосипеде. — «Ему бы пахать землю в поле, вместо трактора. А он… он тратит кислород. Мой кислород».

Мысли текли привычным, отточенным за годы руслом. Он даже не злился по-настоящему. Злость — это страсть, а страсть иррациональна. Алексей всё понимал. Он понимал законы термодинамики: потребляешь больше, чем тратишь — толстеешь. Всё. Никакой магии, генетики или «больной щитовидки». Простая физика и слабая воля. И эта всеобщая, наглая капитуляция перед слабостью вызывала в нем чувство, близкое к интеллектуальному презрению.

Его собственное тело было его крепостью и самым честным проектом. В тридцать восемь лет он, выходец из уральского городка, которого не найти на картах, был ведущим разработчиком в одной из самых пафосных софтверных компаний. Он добился этого не связями, не везением, а железной дисциплиной. Калории на входе, калории на выходе. Код, написанный за день, баги, пофиксенные за ночь. Все было измеримо, контролируемо, логично. Хаос и неконтролируемое расползание материи — в его мире это были главные грехи.

Он свернул с набережной в сторону своего любимого кафе — стерильно-минималистичного места с пластиковыми столами и экологически чистыми сэндвичами за пятнадцать долларов. И тут его взгляд наткнулся на сцену, которая на мгновение выбила его из равновесия.

У стойки стоял молодой парень, лет двадцати пяти. Его тело, одетое в мешковатую футболку с героями комиксов, напоминало дрожжевое тесто, которое начало выползать за края формы. В каждой руке он держал по огромному бумажному стакану с каким-то кремово-карамельным коктейлем, а на тарелке перед ним лежали пончики, обильно посыпанные цветной крошкой. Парень счастливо улыбался, делая глоток из одного стакана, потом из другого.

В голове у Алексея что-то щелкнуло. Не гнев. Холодная, почти металлическая волна отвращения.

И вдруг, сквозь аромат свежесмолотого кофе и круассанов, к нему ворвался другой запах. Резкий, жирный, знакомый до спазма в желудке. Запах прогорклого подсолнечного масла, жареного теста и дефицитного в детстве мяса. Запах чебуреков.

Урал, 1994 год.

Маленький Лёша, костлявый девятилетний пацан, прижался носом к холодному стеклу автобусной остановки. За стеклом, в промозглой тьме уральского вечера, в железной будке горел тусклый свет. «Чебуречная». Подсвеченная вывеска была самым ярким пятном в его вселенной.

Внутри, за запотевшим стеклом, был Рай. Толстый мужчина в заляпанном фартуке шлепал ладонями по тесту, а на сковороде с шипящим маслом плавали, наливаясь румяным бочком, золотые полумесяцы. Пахло одуряюще вкусно даже здесь, на улице.

Лёшин рот наполнялся слюной. Он уже два часа крутился у будки, выполняя негласный ритуал. Наесться запахом. Представить вкус. Он знал, что у мамы в кошельке лежат только две хрустящие пятитысячные купюры и завтра нужно покупать хлеб и молоко. Чебурек стоил три тысячи. Целых три. Мама, вернувшаяся с двух смен на заводе, с глазами, впавшими от усталости, однажды сжалилась и купила один. Они делили его пополам, сидя на кухне, с жадностью облизывая пальцы, с которых стекал жир. Это было самое счастливое воспоминание о еде за всё детство.

А потом, уже в Америке, он увидел, как выбрасывают еду. Целые подносы зачерствевших булок, нетронутые йогурты, пакеты пиццы. Его тогда вырвало — не от запаха, а от святотатства. Для них еда была мусором. Для него, выросшего в мире, где доширак был праздником, это выглядело кощунством. И вид этих людей, сознательно, добровольно превращающих священный дар, недоступный ему в детстве, в мусор на своих же боках… это было выше его понимания. Это было предательство. Предательство перед лицом того голодного мальчишки у чебуречной.

***

Вернувшись в настоящее, Алексей моргнул, отгоняя наваждение. Парень с пончиками, смеясь, сказал что-то бариста и, виляя бедрами, пошел к выходу, неловко пронося свое тело между столиками.

Три тысячи калорий, — холодно подумал Алексей, глядя ему вслед. — Три тысячи, которые могли бы накормить троих детей. Которых у тебя, судя по всему, никогда не было. И поэтому ты не ценишь. Ты просто… жрешь.

Он сделал заказ — греческий йогурт с ягодами и черный кофе. Сегодня у него была важная встреча, нужно было быть собранным, легким, острым. Как скальпель.

Пока он ждал заказ, его взгляд упал на экран ноутбука за соседним столиком. Там шел репортаж о каком-то фуд-фестивале, гигантских хот-догах и людях, участвующих в конкурсе по поеданию гамбургеров. Его сжало тошнотворной судорогой. Хаос. Пир во время чумы. Его чумы. Чумы воспоминаний.

Он быстро выпил кофе, поднялся. Пора идти. Встреча была в трех кварталах отсюда, на другой стороне оживленной Мэйн-стрит.

Выйдя на улицу, он настроился на нужный ритм. Деловой, уверенный, победный. Он переходил на зеленый свет, погруженный в репетицию своей презентации. В ушах звучали отточенные фразы о масштабируемости, оптимизации и контроле.

Он не услышал нарастающего гула двигателя, не увидел, как из-за угла, из слепой зоны, вынырнул огромный грузовик-рефрижератор с веселой, нелепой рекламой на боку: «Donut Empire. Мы делаем дыры в вашей диете!»

Водитель, видимо, отвлекся. Может, на навигатор. Может, на тот самый пончик с кремом, который лежал на пассажирском сиденье и теперь, по закону подлости, скатился на пол.

У Алексея было меньше секунды. Он обернулся на звук и увидел массивный бампер, уже заполнивший все его поле зрения. Не было страха. Был лишь шокирующий взрыв недоумения. Его идеальный, контролируемый мир дал сбой. Системная ошибка фатального уровня.

И в последний миг, перед тем как черная пелена накрыла его, он успел увидеть лицо за лобовым стеклом. Молодое, круглое, полное ужаса и измазанных сахарной пудрой щек. Огромный толстый парень.

Мысль, острая и ясная, пронзила мозг прежде, чем его тело успело столкнуться с холодным металлом: «Идиот… Даже сейчас… Даже убивая… ты жрешь…»

Потом был не удар, а всепоглощающий белый гул. И тишина.

***

Сознание вернулось к нему не в виде пробуждения, а как медленное всплытие со дна глубокого, вязкого океана. Сначала пришла боль — не острая и локализованная, а разлитая по всему телу, глухая, будто его целиком положили под пресс. Потом — звуки. Приглушенные голоса, сливающиеся в неразборчивый поток. И запахи. Резкий, стерильный запах антисептика, перебиваемый сладковатым ароматом чего-то чужого.
Алексей попытался открыть глаза. Веки показались невероятно тяжелыми. Свет, проникший сквозь ресницы, был мягким, рассеянным, но все равно резанул по мозгу. Он увидел белый потолок. Не стандартный американский подвесной, а какую-то другую фактуру. Потом — светильник простой, функциональной формы.
«Больница, — констатировал логическая часть его ума, все еще работавшая на автопилоте. — ДТП. Грузовик. Живой, черт побери. Надо звонить адвокату, страховщикам…»
Он попытался приподняться на локтях, и тут его накрыла новая волна. Волна не физической, а экзистенциальной тошноты. Тело… оно было неправильным. Чужеродным. Тяжелым и раздутым, будто его накачали водой. Он посмотрел вниз, на грудь, прикрытую не больничным халатом, а светло-голубой пижамой из какой-то хлопчатобумажной ткани с мелким геометрическим узором. Под тканью угадывались массивные, мягкие очертания. Не его рельефный торс, за которым он следил с религиозным фанатизмом. Это было тело незнакомца. Толстяка.
Паника, острая и слепая, оглушила его. Он резко сел, и мир поплыл.
«Галлюцинация. Шок. Действие препаратов», — лихорадочно пытался убедить он сам себя.
И тут он услышал голос. Высокий, женский, переполненный такой безмерной, захлебывающейся радостью, что она прозвучала почти как боль.