Страница 60 из 195
— Они говорили со мной, Талли. Я слышала их…
— Это невозможно…Мы слишком далеко. Мы должны быть в безопасности… Мы заслужили хоть немного покоя…
Талли покачала головой, пытаясь встряхнуться, вытолкнуть из сознания чудовищные мысли, что заполняли его. Она так надеялась, что здесь, вдали от снежных полей и вечных сражений, они смогут наконец перевести дух. Но реальность оказалась куда жёстче и беспощаднее. Хаос настигал их, словно тень, неотступная и ненасытная, готовая поглотить даже самую маленькую, самую хрупкую искорку надежды. Она прикусила губу до крови, пытаясь сдержать предательскую дрожь, и все-таки выдавила из себя:
— Я думала, мы хотя бы здесь сможем выдохнуть… хоть немного. Хоть одну ночь без страха… без этой чёртовой тьмы. — её голос оборвался, не выдержав.
В Атрее его чувствовали все без исключения. Каждый, кто хоть раз ступал на земли, близкие к Грани, знал это ощущение — тяжёлую, тёмную силу, что пропитывала воздух, словная ядовитая влага. Она была в каждом вдохе, в каждой капле кислого дождя, даже в свете звезд, который казался тусклым и густым. Хаос не нуждался в форме или облике. Он просто был. Всегда. И чем ближе ты был к нему, тем глубже он проникал в разум, в плоть, в самые сны. Особенно остро его чувствовали воины — те, кто носил на себе невидимую, но вечную печать Грани. Их связь с обычным миром истончалась, а с Хаосом — углублялась, становясь болезненной и неразрывной. Со временем он начинал пульсировать в жилах вместо крови. Легкие наполнялись тревогой, как удушливым дымом, а под кожей шевелилась чужая, тёмная сила, то разгораясь слепым гневом, то навевая беспричинный, леденящий страх. Сначала это казалось мелочью — раздражительностью, внезапными вспышками ярости, ночами без сна. Но потом это затягивало, как трясина, и скрыться от этого не было возможности. Постоянная внутренняя война отнимала все силы. Стоило лишь раз дрогнуть, на мгновение потерять контроль, и ты уже почти не жилец. Вернуться из этой бездны удавалось единицам. Остальные либо сгорали заживо изнутри, либо становились частью самой тьмы.
Мелисса тяжело, с хрипом выдохнула, её взгляд остановился на Талли, и в нём читалась тревога. Та, что сидит под кожей, не дает спать по ночам и перехватывает дыхание в самый неожиданный момент. В груди зашевелилось, закралось плохое, липкое предчувствие, что ситуация может быть намного, намного хуже, чем она представляла себе даже в самых худших кошмарах. Перед её мысленным взором вспыхнул образ — бледная, почти прозрачная королева, едва держащаяся на ногах, с глазами, в которых погас последний огонек жизни. Она поморщилась, пытаясь отогнать это видение, мучившее её с самого отъезда.
«Если мы не успеем, если не проведем обряд вовремя... Грань рухнет окончательно. И тогда мир столкнется с ужасом, который не снился ни в самых страшных снах ни одному из нас.»
— Мы же так далеко от зон прорыва… — голос Талли прозвучал надломлено, в нем слышалась мольба и отрицание. — Мы... мы должны быть в безопасности. Мы заслужили это!
Девушка не ответила. Она сама уже не была ни в чем уверена.
— У меня… очень плохое предчувствие, — прошептала она, судорожно обхватив себя за плечи, пытаясь согреть холод, пробравшийся глубоко под кожу и до самых костей. — Он сказал: «Мы скоро увидимся».
Эта фраза не выходила из головы, засев в сознании, как заноза. Слова крутились, не давая ни на секунду забыться. Она не понимала, что это значит. И это незнание, эта неизвестность пугали больше всего.
«Что он имел в виду? И... сколько у нас еще осталось времени?»
Талли почувствовала, как в груди болезненно и резко сжалось. Будто ледяной ком стиснул сердце, не давая сделать полный вдох. Слова Мелиссы: «Мы скоро увидимся» — висели в воздухе, звуча как зловещее предвестие чего-то неминуемого и страшного. Её пальцы непроизвольно сжались в бессильных кулаках, ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы.
Мелисса резко вскинула голову, и в её взгляде, еще не до конца свободном от ночного кошмара, вспыхнула знакомая решимость.
— Мы должны разобраться во всём, как можно скорее, и вернуться домой. — Она сделала короткую, тяжелую паузу, собираясь с мыслями. — Где Бернар?
— Он ушёл на встречу с информатором, ты ещё спала. Сказал, что наблюдение за нами сейчас слабое, у них другие заботы. И решил, что в одиночку будет меньше риска и шума.
Мелисса промолчала. В обычной ситуации она бы вспылила, потребовала немедленных объяснений, упрекнула обоих за беспечность и самонадеянность. Но сейчас всё было иначе. Мысли путались, сбиваясь с привычного ритма. В груди ещё глухо пульсировал отголосок недавнего ужаса, а мир вокруг всё ещё казался зыбким, ненастоящим, вот-вот готовым рассыпаться. Она лишь тихо кивнула, механически соглашаясь. Потом медленно, будто сквозь сопротивление воздуха, откинула со лба прядь белых волос, прилипших к влажной коже, и сделала шаг к распахнутому окну. В лицо ей ударил резкий порыв прохладного ночного воздуха.
— Так даже лучше, — сказала она, и на её губах дрогнула слабая, почти призрачная улыбка. — Прогуляемся? Мне нужно… развеяться после такого сна, и проветрить голову.
Она сделала глубокий, почти жадный вдох, впуская в себя всё: ночную прохладу, чужие запахи, пытаясь вытеснить остатки липкой тьмы, что еще цеплялись клубами за края её сознания.
Талли молча подошла ближе, осторожно коснувшись её плеча.
— Мне тоже не помешает. — Её улыбка была натянутой, искусственной. Она изо всех сил старалась держаться бодро, но Мелисса отлично видела: тень тревоги еще не отпустила её, затаившись в глубине глаз.
— Отлично. Тогда пошли.
Девушка резко развернулась, направляясь к двери, но, проходя мимо большого, в пол, зеркала в позолоченной раме, вдруг замерла на месте. Взгляд машинально скользнул по отражению, и она увидела там незнакомку.
То же строение лица, та же бледная кожа, те же знакомые до боли черты, но как будто что-то самое важное внутри погасло, умерло. Щёки слегка впали, отчего скулы выступили резче, а кожа казалась почти прозрачной, мертвенно-фарфоровой. И глаза, когда-то яркие, полные огня и непоколебимой воли, теперь смотрели пусто и отрешенно. В них не было ни привычной ярости, ни страха, ни даже тени прежней веры. Лишь тихая, вязкая, бездонная пустота, какая бывает у человека, что продолжает двигаться и дышать, но внутри уже давно и безнадежно сломлен. Уголки её губ дрогнули, сложившись в едва заметную, горькую и бесконечно уставшую усмешку.
— Мне никогда не убежать, — выдохнула она так тихо, что звук потерялся в шепоте вечернего ветра за окном, и она сама едва расслышала собственные слова.
И всё же, это была единственная правда, что у неё оставалась. Она не успела договорить фразу вслух, но её израненная, уставшая душа беззвучно допела: …от него. От себя. От этого вечного холода внутри.