Страница 185 из 195
Бернар незаметно для посторонних замедлился, намеренно отставая на полшага, стараясь оставаться в тени. Его образ был тщательно и продуманно подобран, и в этой безупречности безошибочно угадывалась рука Талли, которая не упустила случая позабавиться над его искренней ненавистью к любым помпезным церемониям. Чёрная рубашка из плотного, матового шёлка, расшитая тончайшими, почти невидимыми серебристыми нитями, подчёркивала каждый рельеф его могучей, тренированной фигуры — ширину плеч, крепкую грудную клетку, спину, привыкшую годами носить тяжёлые доспехи. Тёмные, идеально сидящие брюки и лакированные до зеркального блеска ботинки завершали образ. Но главным, бросающимся в глаза акцентом, были запонки. Небольшие, но ослепительно красивые. В их строгих оправах сверкали вставки из того же аквамарина, что украшал наряды девушек. И когда на них падал свет, они вспыхивали тонкими, холодными, как лезвие, бликами, отражаясь в бесчисленных зеркалах и хрустальных подвесках люстр, словно осколки далёких, пойманных на лету и заточённых в металл звёзд.
Непривычный, чужой наряд давил на юношу, вызывая тихий, но яростный протест во всём его существе. Этот гладкий, скользкий, чужой костюм казался ему тесными, неудобными доспехами, не дающими дышать полной, свободной грудью. Кончики пальцев покалывало знакомым желанием ощутить рукоять меча, руки сами собой сжимались в кулаки, желая встряхнуться, сбросить с себя всю эту показную, удушающую роскошь. Он всю жизнь провёл среди грубой стали, едкого пота и пыли дальних дорог, и сейчас ему казалось, что стены этого сияющего, благоухающего дворца медленно, но верно сжимаются вокруг него, как удавка. Костюм сидел безупречно, но он чувствовал себя закованным в золотую, тесную клетку.
— Они… они совершенно не такие, как мы, — прошептала одна из дам в кружевах, прикрыв губы расписным веером из страусиных перьев. В её срывающемся голосе звучала сложная смесь неподдельного, почти благоговейного восхищения и едкой, змеиной, разъедающей душу зависти.
— Они… просто великолепны, — чуть слышно, заворожённо отозвалась её соседка, не в силах оторвать восторженного взгляда от сияющей Талли, чья искренняя, живая улыбка казалась единственным по-настоящему тёплым и настоящим пятном в этом море холодного, искусственного блеска.
Звук музыки, приглушённый смех, даже лёгкий, хрустальный звон бокалов — всё отступило на второй план, стало лишь размытым, неясным фоном. В этот вытянутый, застывший, почти вневременной момент существовали только они.
Адриан стоял в тени колонны, его поза была нарочито небрежной, но каждый мускул был напряжён до предела. Когда его взгляд наконец упал на Мелиссу, время споткнулось и замерло на месте. Казалось, во всём королевстве не нашлось бы слов, способных описать её холодное, отточенное совершенство. Каждая черта, каждый выверенный жест, каждый прямой, безразличный взгляд — всё кричало об одном: «Я рождена, чтобы править, а не просить». Она не искала места в этом мире — она безраздельно забирала его, не оглядываясь, не сомневаясь, не спрашивая ничьего разрешения. Вся её фигура, от безупречно прямой спины до плавного, властного движения плеч, источала ту внутреннюю, несгибаемую силу, что не нуждается в доказательствах или одобрении со стороны. Он, не отрываясь, следил за ней, и лишь на мгновение прикрыл глаза, ощутив внезапный, острый укол чего-то, похожего на глухую, давнюю тоску.
«Хотел бы я так же гордо и неуклонно нести своё имя, свою судьбу... Хоть раз в жизни — без вечных сомнений и этой изматывающей тяжести выбора.»
Мелисса всё приближалась. Глубокий синий шёлк её платья переливался таинственными, живыми отсветами, словно тёмная вода в безлунную ночь, а глаза... Боги, эти глаза. Холодные, ясные, бездонные — они горели, как далёкие, недостижимые звёзды, манящие и безмолвно обещающие нечто бесконечно большее, чем вся эта сиюминутная пышность и мишура.
Рядом, плечом к плечу с Адрианом, застыл Брайан. Его пристальный взгляд тоже был прикован к лестнице, но поймали его отнюдь не холодные аквамарины принцессы, а сияющие, словно два осколка самого чистого ясного неба, глаза Талли. Она смотрела только на него, ни на кого больше, ни на миг, не отпуская его взглядом. И в этом открытом, дерзком взгляде читалось нечто гораздо большее, чем простое светское приветствие. В нём плескалась безудержная радость, озорство и сама суть жизни. А её загадочная, лукавая улыбка мгновенно растопила лёд в его груди, разожгла знакомое, пьянящее тепло, заставив кровь бежать быстрее. Когда девушка остановилась у подножия лестницы, она намеренно, чуть заметно подмигнула ему. Одним лёгким, стремительным движением, будто весь этот бесконечный, церемонный бал был устроен лишь ради этого одного мига, она вдруг закружилась на месте. Её платье вспыхнуло ослепительным сапфировым вихрем, словно на мгновение ожившее, сошедшее с неба северное сияние. Её фигура растворилась в сияющем водовороте, а её звонкий, чистый, ничем не сдерживаемый смех прозвучал над залом, свежо и ярко, как первая капля долгожданного дождя в знойный, душный день.
Брайан не удержался. Строгие, обычно поджатые уголки его губ дрогнули, и на смену привычной, отточенной маске безразличия пришла настоящая, широкая, немного смущённая улыбка. Он глубоко, полной грудью вдохнул, пытаясь вобрать в себя этот миг, сохранить звук её смеха в памяти, как самую редкую, самую драгоценную мелодию, которую больше никогда не услышишь. Он не знал, чем закончится этот вечер, какие интриги и опасности подстерегают в тени, но знал одно: эта ночь принесёт нечто особенное, то, что перевернёт всё.
Когда Адриан медленно шагнул вперёд, направляясь к Мелиссе, воздух вокруг них мгновенно сгустился, стал тягучим и звонким. Зал продолжал жить своей собственной жизнью — музыка лилась томным, никуда не спешащим потоком, гости перешёптывались за бокалами, но для них двоих всё это превратилось в далёкий, невнятный, лишённый смысла гул. Девушка стояла неподвижно, не отрывая от него своего пронзительного взгляда, и в её синих, как лёд, глазах читалось нечто среднее между вызовом и жгучим, неподдельным любопытством.
Он подошёл, и его тёплые, уверенные пальцы мягко, но неотвратимо обхватили её тонкую, холодную ладонь. Мелисса едва заметно вздрогнула от неожиданности — его прикосновение было почти обжигающим на фоне всеобщей прохлады. От этого простого, но такого интимного жеста в груди у неё всё перевернулось, заставив сердце сделать неуклюжий, болезненный кувырок. Когда он склонился, чтобы его губы едва коснулись её кожи на запястье, время для них обоих остановилось, замерло в ожидании. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но он отозвался в ней мощной волной жара, что ударила в голову и тут же растеклась по всему телу, до самых кончиков пальцев. Сердце то проваливалось куда-то вниз, в бездну, то взлетало к самому горлу, мешая дышать. Ей потребовались невероятные усилия воли, чтобы не отшатнуться, не прижать обжигающее место к груди. Кожа под его губами пылала, словно от прикосновения раскалённого металла. А её лицо, всегда такое бесстрастное и холодное, теперь предательски выдавало всё: яркий румянец залил щёки стремительно и безжалостно, и скрыть это внезапное пламя было совершенно невозможно.
Мужчина увидел её смущение, и его собственное дыхание на миг перехватило. Едва сдерживая внезапный, мощный порыв, он чуть не шагнул вперёд, сократив и без того небольшую, условную дистанцию между ними. Как же сильно, до боли, ему хотелось обнять её, прижать к своей груди, закрыть от всех этих любопытных, чужих, жаждущих зрелища глаз. Услышать её сбивчивое дыхание, почувствовать под своей ладонью бешеный, отчаянный ритм её сердца, но они были не одни. Он посмотрел ей прямо в глаза, чуть склонив голову набок, и произнёс тихо, так, чтобы слышала только она одна: