Хранители Севера

Он видел, как её лицо мгновенно преобразилось — глаза загорелись настоящими звёздами, губы растянулись в самой широкой, сияющей улыбке, озарившей всё её существо. В этот миг она выглядела совсем юной, почти ребёнком, каким, он был уверен, она никогда не позволяла себе быть в этой суровой жизни.

— Правда? — Астра перевернулась на бок так резко и порывисто, что пружины кровати жалобно, пронзительно заскрипели. Её тёмные, вьющиеся локоны рассыпались по её обнажённому плечу, а глаза блестели так ярко, как те самые звёзды на потолке.

— Правда, — мягко повторил он и почувствовал странное, согревающее тепло где-то глубоко в груди, под самыми рёбрами.

«Север... Как, чёрт возьми, рассказать о нём так, чтобы не разбить, не испачкать грязью её светлых ожиданий?»

В его памяти тут же, неспроста, всплывали суровые картины: бесконечные, слепящие метели, изматывающие, до седьмого пота тренировки, грызущий голод, и постоянное, давящее чувство опасности, свинцом лежащее на плечах. Но, глядя на её ожившее, одухотворённое лицо, он вдруг, отчаянно захотел подарить ей другую историю. Красивую. Ту, в которую так хочется верить.

«Ничего страшного не случится, если я хоть немного приукрашу. Ради этого света в её глазах.»

— На Севере, — начал он медленно, растягивая слова и глядя, как её зрачки расширяются от предвкушения, — бывают такие долгие ночи, когда солнце совсем не хочет спать, капризничает. Оно только присядет за горизонт, покраснеет от стыда за свою лень и сразу же, подпрыгнув, вскакивает обратно, в вышину. И тогда весь снег вокруг, на многие мили, становится розовым, как лепестки пиона, а глыбы льда и сосульки блестят и переливаются, будто их кто-то щедро посыпал мелко намолотым золотом.

Астра приоткрыла рот от изумления, её тонкие пальцы непроизвольно вцепились в ткань его рукава, словно боясь, что он вот-вот исчезнет вместе с этим волшебным образом.

— А северное сияние? — выдохнула она. — Оно правда такое красивое, завораживающее, как пишут в старых книгах?

Бернар не сдержал улыбки, глядя на её неподдельный восторг:

— Ещё в тысячу раз лучше. Оно пляшет по всему небосводу, как самый настоящий, весёлый и немного пьяный маг — то вспыхнет изумрудно-зелёным, то перельётся в глубокую синеву, то вдруг, неожиданно, полыхнёт таким фиолетовым, что дух захватывает. Старики у костров любят говорить, что это души наших воителей-предков веселятся и пируют на том свете.

— А снег? — не выдержала она, не в силах сдержать любопытство. — Он правда такой... холодный, колючий?

— Да, холодный, — рассмеялся юноша, и его смех прозвучал непривычно легко. — Но, знаешь, если подержать его в ладонях сначала он, конечно, кусается, как сотня маленьких иголок, а потом... потом странным образом начинает согревать. Или это просто руки замерзают так, что уже не чувствуют холода.

Девушка рассмеялась в ответ, и её смех прозвенел в душной комнате легко и чисто, как мелодичный перезвон тонких стеклянных колокольчиков на утреннем ветру. И в этот самый момент что-то дрогнуло и перевернулось внутри него, будто кто-то невидимый зажёг маленький, но такой живой и тёплый костёрчик прямо у него в груди. Он вдруг с предельной ясностью понял: мог бы говорить с ней до самого рассвета, до самого утра. Рассказывать, выдумывать, вспоминать — всё что угодно, лишь бы этот драгоценный, живой свет в её тёмных глазах не исчезал, не тускнел никогда.

И он начал говорить, и перед глазами заворожённой Астры, начали разворачиваться яркие, живые картины далёкого, незнакомого Севера.

— Представь себе, — он развёл руки в стороны, словно пытаясь очертить в тесном пространстве комнаты огромный, бескрайний круг, — бескрайние, нетронутые снежные равнины. Снег на них не просто белый, он искрится и переливается на солнце, будто вся земля усыпана россыпью мельчайших алмазов, а глубокой ночью — он сам по себе светится мягким, таинственным голубоватым светом, будто впитав в себя и накопив за день весь лунный свет.

Пальцы Бернара невольно сжались в кулаки. Он будто снова, по-настоящему, ощутил под своими шершавыми ладонями гладкий, хрустящий, обжигающе холодный лёд.

— Мы постоянно карабкались на Ледяную Стену. Эта громадина, что намертво делит наши королевства. Кожа сдиралась с коленок и оставалась на острых камнях, но нам тогда было не больно, мы не обращали внимания. Мы просто смеялись до слёз. Соревновались, азартно, кто выше заберётся, кто дальше плюнет вниз... — Голос его неожиданно дрогнул и на мгновение прервался, когда он осознал, что большинство из тех самых сорванцов уже давно нет в живых, они остались лежать в снегах, не дожив и до двадцати.

Астра лежала, прижав ладонь к своей горячей щеке, полностью погружённая в его рассказ. В её широких глазах отражались тусклые бумажные звёзды с потолка, создавая удивительную, почти магическую иллюзию настоящего, бескрайнего ночного неба. Она видела всё, что он описывал: и огромные ледяные пещеры, переливающиеся изнутри фантастическим синим светом, и огромные праздничные костры, вокруг которых грелись, смеясь и распевая песни, закутанные в меха люди с открытыми, суровыми лицами.

— На праздники, — продолжал Бернар, и его голос приобрёл ностальгические нотки, — мы всегда пили горячий мёд с травами. Он так обжигал губы, что потом целый день чувствовалось лёгкое пощипывание, но зато согревал изнутри, разливаясь по телу приятной тяжестью. До сих пор иногда варим по тому старому рецепту, только тсс… — Он подмигнул ей с наигранной таинственностью и театрально приложил палец к своим губам. — Это наш маленький секрет. Никому ни слова.

Его улыбка оставалась мягкой, но в самых уголках глаз, куда обычно заглядывает правда, затаилась тёмная, неуловимая тень. Он отлично понимал, что рассказывает сейчас не суровую правду, а то, во что сам отчаянно хотел бы верить. Перед Астрой раскрывался не настоящий, пропитанный болью и сталью Север, а его собственная, выстраданная мечта о том, каким тот мог бы быть, если бы он однажды не выбрал путь воина, а остался бы тем мальчишкой, что верит в сказки.

Бернар смотрел, как её глаза горят, как тонкие пальцы непроизвольно сжимают и разжимают край покрывала, и чувствовал странное, щемящее тепло где-то под сердцем. Пусть хоть в её чистом, ничем не замутнённом воображении существует этот идеальный мир, где снег искрится просто так, от солнца, а не от алой крови, где люди собираются у огромного костра не перед решающей битвой, а чтобы просто посмеяться вместе и спеть старые, добрые песни.

— А ещё, — продолжил он, глядя, как её зрачки расширяются от каждого нового слова, словно впитывая в себя всю эту красоту, — когда с гор дует настоящий северный ветер, он не воет, как обезумевший зверь, а… поёт. Тихо, задумчиво, как будто он — последний сказитель, что старается рассказать нам какую-то очень древнюю, важную историю, которую уже почти никто на свете не помнит.

Астра приподнялась на локте, её чёрные, как смоль, волосы шелковистым водопадом рассыпались по обнажённому плечу.

— Правда? — прошептала она, и в этом одном-единственном слове было столько детской, безоговорочной веры, что Бернару вдруг стало до боли стыдно за свою сладкую ложь. Но лишь на одно короткое мгновение.

Он кивнул, снова погружаясь в свой вымышленный рассказ. Он описывал, как они, дети, могли бы весело кататься с огромных, искрящихся ледяных горок, смеясь до слёз и беззлобно толкая друг друга, как валялись бы потом в пушистом, нетронутом снегу, размахивая руками и ногами и оставляя на белоснежном поле забавные следы в виде ангелов. Как сидели бы потом в уютной, пропахшей дымом и хлебом избе, грея озябшие руки о шершавые, тёплые глиняные кружки с душистым травяным чаем, и слушали, как за толстыми, надёжными стенами вовсю буйствует и бушует вьюга. Вдруг он с поразительной ясностью осознал, что говорит сейчас не только и не столько для неё, но и для самого себя. Эти красивые, выдуманные истории невольно становились убежищем для них обоих — тихим, безопасным местом, где можно было ненадолго спрятаться от жестокости и грязи настоящего мира. Его рука сама потянулась к её волосам, чтобы поправить выбившуюся прядь, но замерла в сантиметре от них, не решаясь нарушить эту хрупкую границу.