Страница 119 из 195
Он опустился на колени с лёгким скрипом кожаных штанов, наклонился и сжал её руки своими огромными лапищами. Его толстые, сильные пальцы обхватили её запястья, сдавили их тугой, не оставляющей надежды петлёй. Большой палец медленно, почти чувственно, скользнул по нежной внутренней стороне её руки. В этом касании была не просто грубость, а грязное, животное удовольствие. Он знал, что она всё чувствует, каждое прикосновение, и это доставляло ему особое наслаждение.
Грюпель наблюдал за ней с болезненным, нескрываемым восторгом. Его дыхание участилось, ноздри раздувались, в глазах плясали огоньки, похожие на отсветы адского пламени. Это был тот самый момент, ради которого он жил, тот миг абсолютной власти, когда он чувствовал себя богом, а они — всего лишь букашками, игрушками в его руках. Он наклонился к ней ещё ближе, так что его губы почти касались её уха, и прошептал, его голос стал тягучим:
— Кричи. Мне нравится ломать таких, как ты. Строптивых, сильных. Интересно, какой звук ты издашь, когда сломаешься окончательно?
Флакон, всё ещё зажатый в его руке, зловеще поблёскивал в неровном, дрожащем свете факела, будто подмигивая ей. Талли смотрела на него с такой немой, сконцентрированной яростью, что, казалось, могла бы прожечь взглядом дыру в его черепе. Но глубоко внутри, под слоем гнева, всё сжималось в ледяной, липкий ком страха.
— Ну что, птичка… — прошептал он, поднося холодное горлышко флакона к её сжатым губам. — Давай посмотрим, сколько в тебе осталось этой гордой воли. Хватит ли её?
Девушка закусила губу до крови, чувствуя солёный вкус на языке, лихорадочно мотая головой из стороны в сторону, пытаясь избежать прикосновения стекла. Гортанный, сдавленный хрип сорвался с её губ, переходя в низкое, звериное рычание. Она изо всех сил пыталась увернуться, отодвинуть голову, не дать ему коснуться рта, но это было бесполезно. Скованный, сбивчивый вдох, и дыхание оборвалось. Её зрачки расширились до неестественных размеров, почти поглотив радужную оболочку, превратив глаза в два чёрных, полных ужаса озера. Она царапала ногтями шершавый камень, выдирая кожу с кончиков пальцев, но не чувствовала этой боли. Все мышцы её тела сотрясались от немого, отчаянного напряжения. Руки Рагара удерживали её крепко, как стальные тиски. Его пальцы вонзились в её запястья, причиняя жгучую боль. Она дёргалась, выгибалась дугой, пыталась вырваться хоть на секунду, чтобы куснуть, ударить головой, плюнуть ему в лицо, сделать хоть что-то, что оставило бы след. Но он лишь стремительно, неумолимо приближал флакон. Она не знала, что за зелье было внутри, но всем существом чувствовала, если оно окажется внутри, она перестанет быть собой. Навсегда.
— Открывай рот! — взревел наёмник, окончательно теряя остатки терпения, и его лицо исказилось гримасой чистой, неподдельной ярости.
Грюпель навис над ней, его лоб блестел от жирного пота, брови слиплись, взгляд горел мрачным огнём. Он вскинул колено и со всего размаха, с подлой силой, врезал ей в солнечное сплетение. Удар был точен и жесток. Весь воздух разом вылетел из её лёгких. Сдавленный, сиплый вскрик застрял где-то в груди, не в силах вырваться. Её тело инстинктивно, мучительно сложилось пополам, и в тот роковой миг, когда она инстинктивно распахнула рот, судорожно хватая воздух, он резко рванул вперёд.
— Вот так… Гораздо лучше, — прошипел он, и в его голосе вновь прозвучала та же отвратительная, ложная ласковость.
Мужчина грубо, не церемонясь, втиснул ей в рот пальцы, раздирая губы. Она попробовала стиснуть челюсти, вцепиться в них, но он был сильнее. Он всей своей тушей навалился на неё, физически продавил сопротивление. Она успела почувствовать хруст и солоноватый вкус крови — её или его? — но он не отшатнулся, не выругался, только ухмыльнулся ещё шире, будто ждал этого, будто этот укус был частью его грязного ритуала, частью наслаждения.
Горькая, обжигающая жидкость хлынула на язык, и Талли захлебнулась, дёргаясь в судорогах. Жидкость была тёплой, невыносимо густой, с отвратительно приторным, сладким вкусом, напоминающим аромат переспевших, почти сгнивших фруктов. Она напоминала дешёвое, испорченное вино, пролежавшее в бочке слишком долго. Её тут же, мгновенно стошнило, но он с силой зажал ей рот и нос своей ладонью, не позволяя выплюнуть отраву. Её глаза закатились под лоб, грудь рванулась вперёд в тщетной, судорожной попытке выдохнуть, вытолкнуть то, что уже проникало внутрь, впитываясь в слизистую. Пальцы её судорожно вцепились в пустой воздух, пытаясь ухватиться хоть за что-то, пока всё её тело трясло от немой злобы, всепоглощающего страха и унизительной беспомощности.
Флакон, наконец, опустел. Он отдёрнул руку и лениво, с пренебрежением швырнул пустую склянку в сторону. Та с глухим, звенящим стуком ударилась о сырую стену и разлетелась на сотни острых, мелких осколков, рассыпавшись по каменному полу, как слёзы. Наёмник отступил на шаг, вытирая ладонь о грубую ткань своей куртки, и с холодным, клиническим любопытством наблюдал, как она захлёбывается, давится и бьётся в конвульсиях на холодных камнях.
— Вот и всё. Подожди немного, скоро начнётся самое интересное.
Сердце колотилось в её груди с такой силой, что казалось, вот-вот разорвёт рёбра. Воздуха катастрофически не хватало — каждый вдох был коротким, прерывистым, похожим на попытку вдохнуть под водой. Грудь вздымалась судорожно, непослушно. В голове стоял сплошной, оглушительный гул. Мир перед глазами плыл, расплывался, терял очертания. Она попыталась оттолкнуться от пола, подняться, но колени вдруг подкосились, словно кто-то другой, чужой, уже управлял её телом изнутри. Оно больше не слушалось её. С каждым ударом сердца под кожей вспыхивал странный, чужеродный жар, яростный и неконтролируемый. Горло пылало, виски стучали в такт чужому, незнакомому пульсу. Зелье. Оно уже работало, проникая в каждую клеточку, и она отчётливо чувствовала это. Словно раскалённая лава, оно растекалось по её венам, разливаясь по внутренностям всепоглощающим огнём. И она ничего, абсолютно ничего не могла с этим поделать.
— Нет… — хрипло, едва слышно выдохнула она. Голос сорвался, надломился, стал чужим и далёким.
Но даже в этом затуманенном, отравленном сознании, как последняя вспышка света перед полной тьмой, вспыхнула одна яркая, обжигающая мысль: «Если уж мне суждено погибнуть здесь… я не уйду одна. Я заберу с собой его.»
Талли сжала челюсти. Боль в животе пульсировала тяжёлым, тупым огнём, отдаваясь в каждом мускуле, но она, собрав всю свою волю, всё равно попыталась встать. Медленно, наперекор онемевшему телу, наперекор накатывающему страху. Колени дрожали, суставы ныли и скрипели, каждый шаг давался с таким трудом, словно она шла не по ровному полу, а против ураганного ветра. Один. Второй. Мир вокруг плавал, лица наёмников расплывались в цветные, бессмысленные пятна. Но она упрямо, слепо шла сквозь вату в голове, сквозь неясные крики и глухие, доносящиеся издалека звуки. Девушка моргнула, пытаясь вернуть фокус, заставить глаза слушаться, но зрение только дёрнулось и раскололось на множество острых осколков. Пространство перед ней качнулось, закружилось. Земля внезапно ушла из-под ног.
Она рухнула. Тяжело, безвольно.
Холод камня под ладонями ударил, как ледяная пощёчина. Пальцы судорожно вцепились в шершавую поверхность пола, ногти со скрежетом прошлись по мрамору, оставляя тусклые, белые царапины. Зелье. Оно делало своё дело — оно не просто било по телу, а методично разбирало её изнутри, как будто чья-то невидимая рука вынимала каждую косточку, ломала её и складывала обратно, но уже неправильно, не на своё место. Руки задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, стремительно теряя остатки силы. Локти не выдержали — тело осело, стало неподъёмным. Голова беспомощно повисла, мокрые, слипшиеся от пота и крови волосы упали вперёд, касаясь холодного камня. Её губы разомкнулись в беззвучном стоне, лицо исказилось гримасой невыносимой боли, но крик так и не сорвался, застряв где-то глубоко внутри.