Страница 29 из 63
Как выяснилось, что, впрочем, совсем неудивительно, Аверина Ландер прекрасно знал, как и тот его. Мигом уяснив, что мы не случайно с министром беседуем, человек всё же опытный, Ландер тут же заявил ему:
— Николай Алексеевич, рад вас видеть! Особенно приятно, что вы в компании одного из моих самых лучших журналистов. Несмотря на то, что такой молодой, он мне за декабрь уже три статьи принёс. И, может быть, даже этим и не ограничится. Правда, Паша?
— Всё верно, Генрих Маркович. Через несколько дней принесу вам ещё одну статью по линии Минлегпрома, если, конечно, вы не возражаете.
— Да что там возражать, Паша, учитывая, что в последней статье, что ты нам принёс, ты умудрился ещё и небольшое интервью у самого министра обороны взять. Нам такие публикации очень даже пригодятся в газете. Надо и других моих журналистов ориентировать, чтобы они также ударно работали с министрами. Правда, главное, чтобы не переборщили…
Ландер, конечно, так бойко и по делу болтает, что трудно поверить, что он в изрядном подпитии. Был бы я такой молодой, как выгляжу, мог бы этого и не понять. Но за долгую жизнь видел много таких вот бойких алкоголиков… Бойких до поры до времени.
Тут начал выступать посол Финляндии, и, естественно, все смолкли. Развернувшись к нему, все молчали, соблюдая этикет: редко кто может себе позволить продолжать беседовать с другим человеком прямо во время выступления посла, пригласившего всех на это мероприятие. Мягко говоря, это считается очень некультурным. И на тех приёмах, что я уже посещал, никогда я такого не видел.
После выступления посла и представителя нашего МИДа, в этой роли выступал, к счастью, не Громыко, а какой-то неизвестный мне замминистра МИД, мы как‑то уже с Авериными и Ландером разошлись, и пошли уже по своим отдельным маршрутам гулять. Который, конечно, начался для меня у стола с блюдами финской кухни.
Как и во время посещения норвежского приема, я просто игнорировал все сырое, уделяя внимание только нормальным, с моей точки зрения, блюдам. А их хватало, финская кухня намного ближе к русской, чем норвежская. Тут даже и борщ был, вот только беда, что его я себе позволить не мог. Стоя есть борщ — это задача для опытного акробата, с моей точки зрения. Толкнет кто-нибудь случайно, народу-то много собралось, и все, весь костюм этим борщом и испоганю. И так иногда приходится в последний момент уклоняться от чужих переполненных тарелок. Даже человек вполне себе культурный и знающий этикет, в давке заговорившись с кем-нибудь увлеченно, или маневрируя, может случайно забыть, что в руках у него полная еды тарелка и костюм вам заляпать…
Наевшись, почувствовал блаженство и умиротворение. Начал уже и с людьми общаться, переговорил по две-три минуты с парочкой знакомых западных дипломатов. А минут через пятнадцать мы с Галией, к огромному своему удивлению, наткнулись на Андрея Миронова снова. Получается, что он тоже достаточно часто по этим иностранным приёмам ходит, как и мы.
Мы удивились, но и по его лицу тоже было видно, что и для него встреча с нами — неожиданный сюрприз. Сказал мне даже:
— Паша, ты мне говорил, что совсем начинающий драматург, а вон тебя как иностранцы привечают! Чем же ты их так поразил в самое сердце в своей постановке? Похоже, надо мне поспешить и сходить на неё самому посмотреть.
Ну, сумел он меня, конечно, напугать. У меня тут, понимаешь, дебют, написанный всего за несколько дней, а на него с интересом и в ожидании увидеть нечто прекрасное придёт такой эксперт, как Андрей Миронов.
Любой, наверное, согласится в такой ситуации, что есть чего пугаться, особенно если человек идёт с завышенными ожиданиями. Так что решил сказать ему правду:
— Мы в прошлый раз совсем немного пообщались, Андрей Александрович, так что я просто не успел вам рассказать о настоящей причине того, почему меня приглашают на эти посольские приёмы. Дело в том, что я ещё и журналист. Много пишу о внешней политике и внешней экономике, в том числе в газете «Труд». Вот некоторые мои статьи приметили — и посыпались приглашения на дипломатические приемы от тех стран, про которые я писал.
— Вот даже как! — изумился неподдельно Миронов. — Ну, в таком случае, Паша, если ты пытался меня отговорить от этого посещения «Ромэна», то у тебя не получилось. Редко когда в таком возрасте у человека настолько многогранный талант проявляется, чтобы не только драматургом быть, но и писать статьи, после которых на посольские приёмы приглашают. Извини меня, это тоже очень большое мастерство нужно. Значит, талантом тебя бог явно не обидел.
— Вы бы всё же не ходили, Андрей Александрович, — предпринял я последнюю попытку отговорить любимого актёра от посещения моей пьесы. — Сами понимаете, цыган из меня никакой, так что всю цыганскую специфику добавляли уже худрук «Ромена» и те, кому он ещё пьесу показывал, видимо. Так что, ей‑богу, нет там ничего особенного в этой моей пьесе. Только зря время потратите.
— Вот ты молодец, Паша! — восхитился Миронов. — Другой бы молодой и юный напротив меня всячески уговаривал его постановку посетить, а ты вот, умница, напротив, отговариваешь, зная, что мне так гораздо интереснее будет на неё прийти.
Ну, тут я уже просто развёл руками. Если Миронов реально туда придёт, то чувствую, скоро я вечером икать начну, когда он про меня вспоминать будет в нелицеприятных выражениях. Ну зато хоть о причине смогу быстро догадаться, ведь я знаю время, когда мой спектакль в «Ромэне» показывают.
Само собой, я и афишу сфотографировал сразу же в день премьеры. Вряд ли они с тех пор время показа поменяли.
Тут, конечно, Миронова кто‑то от нас дёрнул — какой‑то его хороший знакомый. Не из актеров точно, мы с Галией узнали бы. Он, ослепительно улыбнувшись на прощание, пошёл уже с ним общаться.
А мы с Галией переглянулись.
— Что, у тебя и в самом деле такая плохая пьеса? — удивлённо спросила меня жена. — А почему в этом случае в «Ромэне» вообще её поставили? Они там что, дурные, что ли, все совсем?
Я только вздохнул и поднял глаза к потолку. Похоже, я был очень убедителен в беседе с Мироновым и получил совершенно неожиданный для себя результат: жена теперь будет думать, что я паршивый драматург.
— Ой, Паша, я тебя обидела, кажется, — засуетилась Галия. — Да не переживай ты так. Что пьеса плохая — ничего страшного, напишешь потом ещё хорошую. Главное, что деньги за неё дали приличные.
Ну, тут я уже не выдержал, и счёл нужным разъяснить политику партии…
— Была бы плохая, я бы сам не дал её ставить и деньги не взял бы за неё, — вздохнув, сказал я. — Ну просто пойми же, это же Андрей Миронов — один из моих любимых актёров, человек с прекрасным вкусом. Ему хочется не просто обычную пьесу показывать, такую же, как остальные, что в «Ромэне» идут. Ему хочется только самое лучшее, на что ты способен показать.
— А, блин, так пьеса всё‑таки, значит, нормальная? — тут же успокоилась Галия. — Ну, Паша, ты мне и голову задурил. Не хуже, видимо, чем Андрею Миронову.
— Вот сходит он на мою пьесу, — вздохнул я. — Вернётся домой, напьётся, потом звонить будет мне и ругаться, что я мог бы намного лучше. Вот оно мне всё это надо?
А, ну тут уже Галия наконец поняла, что я шучу. Рассмеялась, шлёпнула меня по руке, и пошли дальше по посольству кочевать.
Думал, после общения с Мироновым ничего меня не удивит, но таки одна яркая сцена ещё была. Примерно через час, видимо, увидел, как уже вусмерть пьяный Ландер стоит, покачиваясь, напротив посла. Схватил его за пуговицу на костюме и крутит, что‑то ему при этом втолковывая.