Страница 25 из 67
Проволока визжала и звенела, как рассвирепевший осиный рой из металла.
Но урса рвал её.
Рвал, тянул, выворачивал, изгибал и вырывал из бетона штыри.
Металл деформировался, как мягкая жесть под могучими лапами чудища.
Проволока рвалась фрагментами.
Скай видел — инструктор, три курсанта и десятки ополченцев сосредоточили огонь на этой твари.
Пули чиркали по наростам, пробивали мясо, ломали пластины.
Урса дрожал, ревел, падал на одно колено, но продолжал рвать, пока наконец-то его голова не взорвалась от картечи.
Он рухнул вниз.
Но…
Дыра осталась.
Как только туша урсы сползла по насыпи, в проём тут же ринулись беовульфы.
Первый — получил штык в плечо от ополченца.
И резкий взмах когтистой лапы разорвал ему живот.
Человек посмотрел вниз — на кишки, что вываливались, как будто пытался понять — что это, зачем, откуда?
Потом упал, захлёбываясь кровью и ужасом.
В проём ворвалась ещё одна тварь.
И вот тут вперед шагнул курсант корпуса.
Без колебаний.
Без эмоций.
Без заминки.
Он выхватил тесак.
Тяжёлый, грубый, неуклюжий.
Для обычного человека — неподъёмный.
Но он был пробуждённым.
Движения его были короткими, прямыми, без всякой охотничьей красоты.
Но идеальными по эффективности.
ШМЯК! — по лапе.
ШУРХ! — по шее.
БАМС! — по морде.
Тварь упала.
Следующая получила удар под челюсть и лишилась головы.
Следующей отрубили ногу.
За ней — ещё одна.
Тесак руби́л как гильотина, работал словно механический пресс.
Ополченцы смотрели на него как на легенду.
Как на героя из сериалов о столичных охотниках.
Как на сказку о доблестных защитниках древности.
В их глазах был трепет.
И — впервые за весь бой —
они начали биться как люди, готовые умереть,
а не как перепуганные ополченцы, которых силой загнали на стены.
Они кричали и с оружием в руках наконец-то ликвидировали прорыв, заварив его сходу арматурами и намотав колючку.
Но…
Скай видел главное.
Они выиграли только мгновение.
А вал под стеной всё ещё рос.
Гримм шли.
Урсы не кончались.
Барбатуски прокладывали собой новый слой вала.
Беовульфы уже снова лезли наверх...
***
Разрывы в проволоке множились, как раны, которые никто уже не успевал перевязывать.
Металл рвался, жалобно звенел, висел лоскутами, а за каждым разрывом —
лезла чёрная плоть, зубы, когти, новые тени.
Снайперы гарнизона давно спустились с вышек — не было смысла.
Пулемётчики уже не стреляли прицельно — били почти что в упор короткими очередями, выжимая последние секунды жизни из своих раскалённых стволов.
Снабженцы мчались между позициями, задыхаясь, спотыкаясь, падая — и вновь поднимались, таща в руках цинковые ящики с патронами и связки гранат.
Под ногами теперь был не бетон, а звенящий ковёр из гильз.
Металлические цилиндрики скользили, звенели, хрустели, будто мелкие колокольчики.
Каждый шаг сопровождался сухим звоном.
Гранаты уже кидали не прицельно, а связками, просто за стену, куда угодно, лишь бы взорвать хоть что-то —
потому что там, внизу, уже невозможно было промахнуться:
всё пространство превратилось в живой шевелящийся ковёр из гримм, мёртвых, живых и умирающих вперемешку.
Казалось, это состояние хрупкого равновесия удержится.
Хрупкое — но равновесие.
Пока…
…земля не загрохотала.
Сначала тихо.
Как будто катились огромные камни где-то в глубине леса.
Потом сильнее.
Потом так, что дрожали стены, сыпалась штукатурка, подпрыгивали гильзы под ногами.
Ополченцы попеременно поднимали глаза и вздрагивали.
Кто-то начал бормотать молитвы.
Кто-то сжать руки на древке винтовки так, что костяшки побелели.
И когда в лучи прожекторов вошли гигантские силуэты, кто-то не выдержал и завопил:
— БЛЯ!!! СЛОНОПОТАМЫ!
— Нам всем пиздец!!!
Голиафы.
Многотонные, бронированные, неумолимые как сама смерть.
Легенды о них передавали в школах, но мало кто видел их вживую.
Крики ужаса прошли по всей стене, как холодный ветер.
У гарнизона были старые орудия.
Пушки-сорокапятки.
Покрытые ржавчинами.
С деревянными рукоятями.
С расчётами, которые, казалось, видели их в первый раз.
— К пушкам!!! — заорал кто-то.
Пулемётчики бросили ленты.
Ополченцы стояли в ступоре.
Курсанты Омеги продолжали биться в рукопашной, даже не оборачиваясь — приказы были важнее паники.
Расчёты пушек спотыкались, проклинали всё на свете, вставали на колени, целились…
и первый выстрел ушёл куда-то во тьму.
Второй — ударил в костяную маску голиафа.
Вспышка, треск, крошево.
Третий наконец пробил.
Громадный череп расцвёл кровавой хризантемой.
Монстр рухнул, подняв волну из земли и трупов.
Но…
Их было больше.
Гораздо больше.
Один, два — падали.
Третий — пробили.
Четвёртый — дошёл до середины поля.
И вот пятый — огромный, как дом, с бивнями толщиной с человека — нёсся прямо к стене, топча на бегу урс и беовульфов, как насекомых под ногами.
И всем стало ясно — один добежит.
Скай не думал.
Не анализировал.
Не испытывал ни ужаса, ни страха.
Просто действовал, как учили.
Он схватил огромную связку гранат,
рывком выдернул предохранитель,
и рванул вперёд по стене,
прыгая через тела, обходя бой, не обращая внимания на вопли.
Когда голиаф ударил лбом в основание — са́ма стена дрогнула и пыль взметнулась столбом.
Скай прыгнул.
Штык-нож вошёл в глазницу монстра.
В вязкое, тёмное, горячее буркало.
Голиаф заревел.
Рёв был таким, что у людей звенели барабанные перепонки.
Но Скай уже закреплял связку гранат прямо на рукоять.
Рывок.
Отскок.
Падение на каменную кладку.
— ПРИГНИТЕСЬ!!! — рявкнул он.
И отделение — подчинилось мгновенно.
Взрыв разорвал голову твари, разбрызгав на стену тёмно-алую мякоть, костяные стружки и куски наростов.
Всех обдало тёплым, липким, как густой дождь месивом.
Когда дым развеялся, рыжий смотрел на Ская так, как будто видел охотника из легенд, как минимум из лучших времён королевства.
Но Скай не чувствовал ничего.
Ни гордости.
Ни победы.
Он просто сделал то, что надо.
Но на другом участке — один голиаф всё же дошёл.
Он ударил в стену лбом и хоть не пробил её насквозь, но выбил верхний слой, сорвав кирпичи, бетон и проволоку.
И упал… удачно.