Неправильное сердце

—28—

Мелоди

Окончательность имеет особый способ заставить вас увидеть каждую маленькую, драгоценную вещь. Она открывает ваши глаза с новым пониманием всего, что присутствует и осязаемо.

Мое сердце бьется даже громче, более живо.

Прижимая кончики пальцев к грудине, я наслаждаюсь гудящими вибрациями.

«Ты выглядишь так, как будто не спала».

Уэст смотрит на меня с дивана наших родителей, скрестив пальцы на подтянутых коленях и обратившись ко мне лицом. Я обхватываю ладонями горячую чашку чая, которую я потягиваю с момента окончания ужина. Я поворачиваюсь к нему, сидя по-турецки на моем любимом уродливом диване. «Мне приснился кошмар прошлой ночью, и я не могла заснуть».

Прошло сорок восемь часов с тех пор, как Клаудия Маркс нашла свою дочь Амелию, безжизненно качающуюся в теплице, привязанную к стропилам, висящую мертвой среди живых, веселых растений и гераней. К тому времени, когда полиция явилась ко мне домой для допроса, обнаружение уже было сделано.

Я рада, что она ее нашла.

Судя по всему, Клаудия Маркс — известный модельер, владелец огромного особняка на берегу Женевского озера, поэтому смерть Амелии стала главной новостью и облетела социальные сети. Я об этом не знала.

Я понимаю, что так многое не знала об этой молодой девушке, которая говорила загадками и рифмами, у которой был беспокойный ум, но доброе сердце. Меня преследует мысль о том, что я не нашла времени, чтобы лучше ее узнать.

Потягивая чай, я бросаю взгляд на брата. Его ледяные голубые глаза прищуриваются, рассматривая меня. «Что?»

«Ты встречаешься с этим парнем?»

Я крепче сжимаю кружку. Уэст пришел в тот вечер, после того как я написала ему об Амелии, а Паркер все еще был там. Между двумя мужчинами царила немного неловкая напряженность, вероятно, из-за лояльности моего брата к Шейну, а также потому, что, ну, коммуникативные навыки Паркера не совсем впечатляют.

Паркер держался на расстоянии, когда появился Уэст, но я его понимала. И хотя между ними не было явных проявлений любви, тот факт, что Паркер был один в моем доме и не занимался работой или проектами, давал достаточно ясное представление о том, что между ними что-то есть.

Сдвигаясь на диване, я отворачиваюсь от его пронзительного, братского взгляда. «Я не уверена, Уэст. Это еще ново».

Полагаю, это правда. Может быть, я преуменьшаю, потому что это не кажется новым — это кажется сырым, мощным, инстинктивным. Кажется, что так и должно было быть, что так было всегда.

Но мы не обсуждали титулы или эксклюзивность, поэтому я не имею представления, что думает или чувствует Паркер. Все, что я знаю, — это то, что он мне показал: свою улыбку, свои секреты, свой первый поцелуй, свои усилия, свое доверие. То, как он держал меня на лужайке перед домом под грустными звездами и блеклым лунным светом, давая мне тихое утешение, в котором я так отчаянно нуждалась в тот момент. Он гладил меня по волосам, потирал спину, молча, и все же его утешение проникало в меня волнами, принося облегчение.

Он поговорил с полицейским, который пришел для допроса, помог мне занести Мускатного ореха в дом, наполнил ее маленькую бутылочку с водой, прикрепленную к решетке, а затем сел со мной на диван, я положила голову ему на плечо, и он проводил указательным пальцем невидимые узоры по моему обнаженному плечу, пока не зашел мой брат.

Так что, да, я думаю, я вижу его.

Я наконец-то действительно вижу его.

Уэст вздыхает, выражая свое неодобрение. «Просто будь осторожна, Мел».

«Я всегда осторожна», — говорю я, ожидая от него такой реакции, но все же чувствуя раздражение. «Ты же знаешь, что я не буду легкомысленно бросаться в омут».

«Я просто не уверен, что могу доверять этому парню. Он какой-то придурок, и он так отличается от...» Его слова затихают, когда он переводит взгляд через мое плечо. «Неважно».

«От кого? От Чарли?»

Молчание.

«Ты можешь произносить его имя, Уэст. Единственное, что хуже, чем напоминание о том, что его больше нет, — это притворяться, что он никогда не существовал».

Кристально-голубые глаза Уэста мерцают меланхолией, когда он снова смотрит на меня. «Да. Он отличается от Чарли. Очень сильно отличается».

«Отличается — значит отличается, а не хуже. И, честно говоря, ты должен радоваться за меня. Я стараюсь. Я пытаюсь двигаться дальше и начать все сначала», — объясняю я мягким, но твердым тоном. «Ты его даже не знаешь».

«А ты знаешь?»

Мои слова застревают в горле, когда мама и папа входят в гостиную с двумя кусочками домашнего чизкейка. Я выпрямляюсь, ставя керамическую кружку с изображением эльфов и снежинок на столик рядом с собой. Мама любит свои рождественские кружки, даже в июле.

«Мелли, моя маленькая Джелли Белли», — напевает папа, подходя с тарелкой десерта и широко улыбаясь.

Я одновременно съеживаюсь и улыбаюсь от этого детского прозвища, протягивая руку к тарелке. Мама передает другой кусок Уэсту. «Спасибо, папочка».

«Нет ничего, что не смог бы исправить чизкейк мамы».

О, как бы я хотела, чтобы это было правдой.

Зубцы моей вилки впиваются в деликатес, пока наши родители садятся на диванчик напротив, а папа обнимает нашу миниатюрную маму той же нежностью, которую он всегда ей проявлял.

К сожалению, эта нежность была главной причиной, по которой я держалась подальше от дома в течение долгих, одиноких месяцев после смерти Чарли — я не могла вынести видеть все, что потеряла.

«Как тебе?» — спрашивает мама, поправляя украшенную драгоценными камнями заколку в своих коротких волосах.

Уэст отвечает с полным ртом: «Божественно».

Мы вступаем в непринужденную беседу, и я смотрю на своих родителей, целующихся и обнимающихся, новыми глазами, полными благодарности, а не зависти. Я впитываю постоянную улыбку моей матери и баритонный смех моего отца, который всегда проникает прямо в мою душу. Мое сердце трепещет от радости, благодарности, жизни, когда я впитываю любовь, наполняющую комнату, и позволяю ей согреть меня.

Мои родители ни разу не позволили мне поверить, что мое сердце было неправым. Даже в плохие дни. Даже когда оно было разбито, плакало и было израненным, они все равно любили его. Они видели в нем красоту, несмотря на все его недостатки.

И за это я знаю, что я действительно счастлива.

Прежде чем уйти в тот вечер, меня охватывает потребность что-то сделать. После того, как я попрощалась с Уэстом и помогла маме прибрать кухню, я достала свой мобильный телефон и открыла приложение Hangouts. Мое последнее сообщение Зефиру смотрит на меня, отправленное через несколько дней после моего провального видеодебюта.

Я: Зефир, о мудрый, ты так хорошо умеешь давать советы. Мне было интересно, есть ли у тебя какие-нибудь соображения по поводу отклонения.

Он так и не ответил.

Вдохнув, я позволила своим большим пальцам танцевать по клавиатуре, набирая последнее сообщение анонимному мужчине с сердцем Чарли.

Я: Я просто хотела, чтобы ты знал, что у меня все хорошо. Я понимаю, что тебе все равно, потому что если бы тебе было не все равно, ты бы уже связался со мной. Ты бы не оставил меня в сомнениях по поводу всего, что у нас было, в сомнениях по поводу себя и своей ценности. Я никогда не узнаю, что произошло и почему ты бросил меня, но я уважаю то, что у нас было, настолько, что хочу, чтобы ты знал, что я в порядке. Ты был прав, когда сказал, что я перестала увядать уже давно... но я думаю, что наконец-то расцвела.

Я не жду от него ответа, так же как не жду нового сообщения от Паркера, которое загорится на экране моего телефона, когда я вернусь домой вечером и лягу в постель. Открывая экран, я пробегаю глазами его сообщение.