Неправильное сердце

—21—

Паркер

Когда я просыпаюсь на следующее утро, я понятия не имею, что, черт возьми, происходит. Я вскакиваю с постели, на мгновение застыв между каким-то миром грез, фантазий и нелепой реальностью.

Который час?

Я сегодня на работе?

Я трахал Мелоди у сарая прошлой ночью?

Мой член дергается в трусах, как будто отвечая: «Да, черт возьми, трахал».

Боже мой.

Я пошел туда с твердым намерением раскрыть свое альтер-эго Зефир, но не смог этого сделать. Я задохнулся и не смог вымолвить ни слова. Почему?

Не знаю.

Может быть, потому что я трус.

Может быть, потому что все изменится.

Может быть, потому что Мелоди хочет меня прямо сейчас, и как только она узнает, кто я на самом деле... дело будет уже не во мне.

Дело будет в нем.

В нем и его чертовом сердце.

Я понятия не имею, почему это вообще имеет значение — почему что-то настолько сентиментальное и слезливое на самом деле имеет для меня значение — но я не могу не чувствовать себя задушенным осознанием того, что я не хочу ее терять.

И я бы... я бы ее потерял.

Так что, по-видимому, логичным следующим шагом было трахнуть ее до беспамятства в ее заднем дворе, чтобы гарантировать, что я никогда не выберусь из этой гигантской, бесконечной ямы одуряющего безумия и дерьма.

Отличный план.

Совершенно гениальный.

Протирая ладонью лицо, я вздыхаю от разочарования, слепо тянусь к телефону, чтобы проверить время и оценить ущерб.

Черт.

Уже после десяти утра, а у меня еще есть дела по дому, которые поручила мне жаждущая Оуэна мать, так что мне нужно, блядь, заканчивать. Но сообщение от Мелоди, отправленное час назад, лишает меня мотивации. Я сглатываю комок в горле и открываю сообщение.

Мелоди : Ты просто бросил меня там.

Мое сердце замирает.

Черт возьми.

А я не должен был?

Мы должны были обниматься и лежать ложками? Разговаривать о всякой ерунде? Я, блядь, не знаю.

Я чешу щетину на подбородке, полностью подавленный тем, что не знаю, что, черт возьми, я делаю. Для меня это все новое — секс, ложные предлоги, чувства. Для нее это тоже ново, потому что теперь, когда я знаю, что Мелоди — это Магнолия, я лучше понимаю ее жизнь.

Она никогда раньше ни с кем не была.

Только с мужем.

И теперь со мной.

Ее пятно, ее постыдная ошибка, ее клеймо Каина.

Теперь, когда я об этом думаю, я полагаю, что оставить ее одну, полуголую под дождем после того, как я трахнул ее до потери сознания, было, вероятно, подлым поступком. Но я думал, что это то, чего она хотела — чтобы я убрался от нее. Она буквально рыдала от сожаления.

Мой палец нервно стучит по боковой стороне телефона, пока я обдумываю ответ, но ничего не приходит в голову. Я не готов справиться с этой херней. Мне никогда раньше не приходилось ничего исправлять. Что она вообще от меня хочет?

Извинений?

Объяснений?

Встретиться за кофе и поболтать о наших чувствах?

Я не совсем уверен, чего она хочет, но я знаю, чего она заслуживает.

Правду.

Правду о Зефире.

Но я слишком труслив, чтобы сказать ей это.

Поэтому я выключаю телефон, прыгаю в душ и начинаю свой день.

«Почему ты не сопротивляешься? Слишком труслив, или съел слишком много твинки, и тебе тяжело двигаться?»

Когда я подъезжаю к дому Джеймсонов и выскакиваю из машины, Оуэн подвергается издевательствам со стороны какого-то дерьмового парня во дворе. Жестокий смех раздается из уст высокого, тощего хулигана с короткой стрижкой, слишком широкими джинсами и ухмылкой, которую я с удовольствием бы стер с его лица. Но я этого не делаю, потому что, скорее всего, случайно убью его, а тюремный срок не входит в мои планы на будущее. Не то чтобы у меня был список желаний — списки желаний для оптимистов, а я скорее циничный зануда — но если бы у меня был, оранжевые комбинезоны и возбужденные сокамерники не попали бы в него.

Оуэн спотыкается, когда этот засранец сильно толкает его плечом, не делая никаких попыток защититься. Он просто стоит с опущенной головой, щеки красные, как его закатившиеся глаза.

Я бросаю свои инструменты и подхожу к месту происшествия, охваченный странным желанием вмешаться. «Эй, мудак».

Ухмыляющийся парень теряет ухмылку, когда поворачивает голову в мою сторону, и отступает назад. «Мы просто дурачились. Все в порядке».

«Мне кажется, ты вел себя как придурок». Они оба смотрят на меня, моргая, поэтому я поворачиваюсь к Оуэну. «Ты в порядке?»

Он лежит и робко кивает.

«Мы просто играли», — настаивает придурок, потирая кроссовком траву.

Сжимая губы, я киваю и небрежно пожимаю плечами. «Можно я тоже поиграю?»

Придурок заметно сглатывает, нервно ерзая. Оуэн наблюдает с интересом.

Я не жду ответа, а неспешно иду к своему грузовику, хватаю с кузова монтировку и возвращаюсь к двум мальчикам. Потом просто стою.

Я просто... стою.

Молча и угрожающе, не сводя глаз с Придурка.

«Тлеющий», как сказала бы Мелоди.

Он бросает взгляд на Оуэна, как будто прося помощи, но Оуэн только улыбается, продолжая смотреть на меня. Дурачок смотрит на монтажную лопатку. «Эм, для чего это?»

Я не отвечаю, не моргаю, не вздрагиваю.

Я просто стою.

И смотрю.

По сути, я запугиваю этого парня до тех пор, пока он почти не обделает штаны, а затем не убегает.

Ударив инструментом по ладони, когда хулиган исчез из виду, я переключаю свое внимание на Оуэна, который выглядит совершенно впечатленным, как будто я только что научил ламу играть на арфе. «Не позволяй этому хулигану издеваться над тобой. Ты слишком крут для такого дерьма».

«Ты думаешь, я крутой?» — спрашивает Оуэн, широко раскрыв глаза и с восхищением откидывая челку с лица.

«Конечно. Ты круче меня».

«Не может быть. Это было самое крутое, что я когда-либо видел».

«Делать модели автомобилей гораздо круче. Думаю, ты меня переплюнул».

Его лицо озаряется широкой улыбкой, щеки растягиваются в стороны. «Камикадзе, наверное, довольно круто. Хочешь посмотреть новую, которую я сделал?»

«Конечно».

Остановившись у своего грузовика, чтобы собрать инструменты для сегодняшних проектов, я следую за Оуэном в дом, стараясь игнорировать легкую боль удовлетворения, которая гудит в моей груди. Я чувствую это чаще, чем хочу признать — что-то вроде счастья.

Оно то появляется, то исчезает уже некоторое время, прокачиваясь по моим венам, размораживая мои ледяные жилы, проникая в нетронутые части меня. Части, которые долгое время были темными и пустыми. Я замечаю это, когда Уолден свертывается рядом со мной на диване, или когда Оуэн выглядит искренне счастливым, увидев меня, или когда Бри заходит с случайными подарками и рассказывает мне о своем дне.

Я замечаю это, когда Мелоди улыбается мне. Когда она смеется. Когда она удивляет меня кексами. Когда она делится своими начальными точками.

Когда она смотрит на меня, как будто я, блядь, важен.

Да, в последнее время я часто это чувствую. Я чувствую это с тех пор, как встретил ее.

Когда я кладу свой ящик с инструментами и заглядываю в комнату Оуэна, он достает новую модель машины и рассказывает мне о ней, полный энтузиазма и гордости. Его поведение меняется с неуверенного и подавленного на... замеченное.

На мгновение я переношусь в прошлое, в тот приют, после многих лет, когда я чувствовал себя потерянным и прозрачным — так искусно разбитым, что превратился в прах. Достаточно было, чтобы один человек заметил меня. Заступился за меня. Проявил заботу. Родство с Бри было единственной связью с человечеством, моим единственным смыслом жизни, и хотя она, вероятно, единственная причина, по которой я до сих пор жив, ущерб был уже нанесен. Я был безвозвратно заклеймен этими шрамами и железными цепями, которые превратили мое будущее в пустынную темную дыру, которую я принял.