Страница 29 из 114
Каждый день, когда она отвергала меня, был как еще один день его смерти.
Мои руки начинают дрожать, когда поток дождя застилает лобовое стекло, и дворники едва успевают справляться. Я открываю ее сообщение, горло горит, ребра болят от тяжести сердца.
Элеонора: Ты плохая девочка
Я моргаю, а потом моргаю снова. Мне трудно осознать четыре слова, которые бросаются мне в глаза. Я не понимаю, что они означают. Может, она отправила сообщение не тому человеку?
Нет.
Нет, эти слова предназначены мне.
Она меня ненавидит.
Она меня ненавидит.
Из меня вырывается рыдание, и я даже не замечаю, что поезд прошел, даже когда машины начинают сигналить сзади, требуя, чтобы я ушла. Но они не знают, что я застыла, погруженная в недоверие, поэтому я просто перечитываю ее сообщение снова и снова, плача еще сильнее, погружаясь все глубже в тьму и самоненависть.
Я плохая девочка.
Сигналы гудят, люди кричат из окон, машины объезжают меня, но единственное, что я замечаю, — это вибрация моего телефона в руке, когда на экране загорается ее имя.
Она звонит мне.
И я знаю, что не в состоянии ответить. Я стою на середине дождливой трассы в девять вечера с рвотой в горле и льдом в легких, но все равно отвечаю, потому что эмоции всегда сильнее логики.
«Алло?»
Мой голос жалко дрожит, а голос Элеонор невнятен и злобный. Ее ненависть раздается через мой Bluetooth и закапывает меня заживо. «Хотела бы я, чтобы это была ты», — хрипит она.
Я прижимаю руку ко рту, чтобы сдержать рыдания, но они только бушуют внутри меня, превращая все в пепел. «Я тоже», — хриплю я.
Я тоже.
Она пьяна — я думаю, что она пьяна, но не уверена, пьяна ли она от алкоголя или от горя. Элеонора издает болезненный стон, затем на мгновение замолкает, а потом повторяет: «О, как бы я хотела, чтобы это была ты».
Ее признание накрывает меня душевной болью, и я сжимаюсь в комок и опускаю голову. «Почему ты это говоришь? Что я сделала?»
«Ты украла у меня, Мелоди, и я ненавижу тебя за это».
Я всхлипываю и икаю, пытаясь понять, пытаясь осознать, почему она так себя чувствует.
Мои отношения с матерью Чарли всегда были крепкими — по крайней мере, я так думала. Она давала мне тепло и чувство приветливости, как и ее сын. Но в тот день, когда умерло солнце, что-то изменилось, и все перевернулось. Я почувствовала ее враждебность по отношению ко мне. Я чувствовала ее обвинение так же, как чувствовала его потерю.
Это было всепоглощающим.
Я просто никогда не понимала, почему. Это не была моя вина. Это был ужасный, несправедливый несчастный случай, который ослабил меня так же, как и разрушил ее, но это не была моя вина, и я бы без колебаний заняла место Чарли, если бы могла.
Боже, как бы я хотела этого.
Я собираюсь опровергнуть ее слова, сказать ей, что это не имеет смысла, настаивать, что я не сделал ничего плохого... но все, что я могу сделать, это слабо пробормотать: «Прости».
Наступает длительная пауза, полная недосказанного. Столько груза, потерь и непоправимого ущерба. Столько вещей, которые я хотел бы, чтобы она сказала. Но она только шепчет: «Я тоже».
И затем связь обрывается.
Я сижу там, глядя на окно, застекленное дождем, и слушая, как щетки стеклоочистителя скрипят по стеклу. У меня пересохло в горле, по коже бегут мурашки от раскаяния.
Я несу за это ответственность?
Я виновата в смерти Чарли?
В тот вечер я выбрала ресторан. Я выбрала время. Я решила остаться на десерт, хотя Чарли очень хотел поскорее вернуться домой и отпраздновать в уединении нашей спальни.
Я не бежала достаточно быстро. Я не кричала достаточно громко.
Может быть, я не дала ему достаточно причин, чтобы держаться.
Я решила обдумать свое невозможное сожаление в местном баре в миле от дороги, запивая текилу, как будто она могла заполнить пустоту внутри меня. Конечно, это не помогло, но заглушило боль, и это уже что-то.
Через час, спотыкаясь, я слезла с барного стула, покачиваясь на обеих ногах, и перекинула сумку через плечо.
Барменша осторожно смотрит на меня, подбирая деньги, которые я оставила ей. «У тебя есть машина, да?»
Я моргаю, ее вопрос доходит до меня как снег на голову.
Она наклоняется вперед, опираясь на руки. «У тебя есть машина, чтобы доехать до дома, дорогая? Хочешь, я вызову Uber?»
«Я, э-э...» Я качаю головой, и от этого движения за моими глазами заплясали маленькие звездочки. «Меня подвезут. Спасибо».
Не дожидаясь ее ответа, я выхожу из бара, шатаясь, проталкиваюсь через двери и выхожу под дождь. Я сажусь на водительское сиденье своей Camry, пытаясь найти замочную скважину и несколько раз промахиваясь. Мой мозг затуманен, движения вялые.
Это глупо. Вызови Uber.
Меня охватывает нерешительность, и я закрываю глаза.
Глупо или нет, я все равно делаю это, потому что алкоголь и муки кричат мне, чтобы я сел за руль, говоря, что ничто, блядь, не имеет значения.
Ничто. Блядь. Не имеет значения.
Я нажимаю на газ и выезжаю с парковки, шины и сердце визжат в ушах. Мое зрение затуманено ливнем и слезами, покрывающими мои глаза, фары машин, проносящихся мимо, похожи на маленькие световые мечи. Стремясь сохранить хоть какое-то подобие разума, я резко поворачиваю руль на пустынную грунтовую дорогу и еду домой длинным путем, стараясь держаться подальше от других машин. Теперь только я и моя печаль, сражающиеся с дождевыми облаками и сожалением.
Когда я мчусь по пустынной дороге, гравий поднимается в воздух, звеня о сталь, и в четверти мили впереди появляется высокое дерево. Оно большое и крепкое. Удар будет разрушительным.
Вероятно, даже не будет больно.
Моя нога нажимает на педаль газа, двигатель ревет и мчится к дереву.
Ты плохая девчонка.
Я ненавижу тебя.
Я бы хотела, чтобы это была ты.
Ее жестокие слова подталкивают меня вперед, и я кричу, громко, истерично, отчаянно, набирая скорость, приближаясь...
И тогда я чувствую перемену. Мои мысли превращаются в нечто другое.
Я почти слышу оркестр скрипок, играющий вдали.
Я чувствую, как вода ласкает мою кожу, когда я танцую в мутном озере.
Я слышу, как смех моего отца гулко раздается во мне, когда из проигрывателя звучит песня «Unchained Melody».
Сжав глаза, я так сильно нажимаю на тормоз, что машина заносит, шины визжат, пока я не останавливаюсь резко, наполовину застряв в грязной канаве.
Я не готова.
Я не готова.
Я не готова.
Мое неровное дыхание смешивается со звуком дождя, барабанящего по стеклу, и я чувствую, как слезы подступают к горлу, готовые вырваться наружу.
И я делаю то, чему меня научили.
Я звоню Амелии. Я обращаюсь к своей спасительной нити.
Мои пальцы сильно дрожат, когда я пролистываю контакты, а глаза жгут горячие слезы. Я плачу, увядаю, снова и снова набирая ее номер.
Прямо на голосовую почту.
Нет.
Меня разрывает отвратительный плач, разочарование смешивается с яростной злобой, и я думаю о том, чтобы связаться с родителями.
Уэст. Лия.
Зефир.
Но... Боже, я не могу. Я не могу позволить им узнать, насколько я все еще разбита. Я не могу позволить им увидеть меня такой, такой жалкой и потерянной, такой обнаженной, почти ничего не значащей.
Просто трусливой и обнаженной.
Снова вздохнув, я продолжаю пролистывать список контактов, пока не нахожу его имя. Мой палец зависает над шестью буквами, которые сливаются в моем текильном тумане и предсмертном всплеске адреналина. Но именно сочетание этих вещей заставляет меня сделать немыслимое. Я нажимаю на его имя.