Порочная преданность

— Раз уж это Ваша специализация, доктор, не хотите объяснить, почему у Мэйсона во рту свеча? И почему она была зажжена?

Я смотрю на изображение, желчь поднимается в горле. Потом закрываю рот ладонью и на мгновение зажмуриваюсь, делая вдох за вдохом, пока не убеждаюсь, что меня не вырвет. Детектив Брукс ухмыляется, словно одержал победу, которая, впрочем, будет недолгой. Моя реакция не отправит меня за решетку, хотя я и стану пленницей этого образа до конца жизни.

Призрак. Наверняка это его рук дело. Но как объяснить это детективу, не выглядя сумасшедшей? Как убедить его, что это не моя месть, когда всё выглядит именно так?

Я делаю медленный, успокаивающий вдох, заставляя себя сосредоточиться на деталях, позволяя клинической отстраненности, которую оттачивала годами, взять верх. Снова смотрю на изображение Мэйсона – гротескную свечу, зажатую у него во рту, вырезанные на груди слова – и начинаю анализировать увиденное. Когда я открываю рот, во мне говорит профессионал.

Женева – бывшая девушка, уступает место доктору Эндрюс – эксперту.

— Свеча символична. Засунув её в рот Мэйсону, убийца лишил его голоса в последние минуты жизни. При этом размер свечи позволял слышать приглушенные крики, чтобы убийца мог ими наслаждаться. А зажигание свечи… — Я делаю паузу, мельком взглянув на Брукса. — Зажигание указывает на уровень садизма. Убийца хотел, чтобы воск капал, медленно обжигая рот и горло до самой смерти.

Брукс наблюдает за мной, его выражение нечитаемо, но я продолжаю, мне нужно завершить анализ.

— Это не спонтанное преступление. Всё было методично, почти ритуально. Надпись «Действия имеют последствия», вырезанная на его груди, – это послание.

Я чуть не запинаюсь на словах, не в силах игнорировать, что послание предназначалось не только Мэйсону. Оно было для меня. Весь этот ужасный акт был сделан для меня.

— Убийца считает, что Мэйсон провинился перед ним, — говорю я. — Проступок был серьезным, о чем говорит глубина каждой буквы, вырезанной в коже. Тот, кто это сделал, хотел убедиться, что Мэйсон понимает: его поведение не останется безнаказанным. Вот почему Мейсон был еще жив, когда убийца резал его кожу.

Брукс скрещивает руки на груди, его взгляд неумолим.

— Продолжайте, доктор. Похоже, Вы много об этом думали.

Я игнорирую его провокацию, не отвлекаясь от психологического анализа.

— Такого рода инсценировка рассчитана на то, чтобы вызвать у жертвы ужас и ощущение полной беспомощности. Свеча, вырезанная надпись на теле – всё это преднамеренно. Его не просто хотели убить, хотя смерть была конечной целью. Тот, кто сделал это, хотел сломать Мэйсона, унизить его и заставить замолчать перед смертью.

Я смотрю Бруксу прямо в глаза, мой голос твердый.

— Так что да, детектив, убийство было глубоко личным. Но понимание того, как и почему это произошло, не делает меня виновной.

Брукс изучает меня, поджимая губы.

— Ваши наблюдения могут быть полезны, доктор, но не думайте ни на секунду, что это снимает с Вас подозрения. Возможно, Вы просто хорошо умеете скрывать свои действия.

— Я не убивала его.

Губы детектива кривятся в горькой усмешке.

— Если Вы невиновны, тогда назовите мне подозреваемого.

Мысли мчатся вскачь, и мне приходится изо всех сил удерживать контроль, за который я цеплялась на протяжении всего этого жестокого допроса.

— У меня нет имени. Всё, что я могу Вам дать, – это адрес спортзала. Там есть камеры. Проверьте их.

Детектив Брукс не сводит с меня глаз. Фотографии лежат между нами, разбросанные по столу, как куски головоломки, которую он во что бы то ни стало пытается запихнуть мне в горло. Он постукивает пальцами по столу, его взгляд острый и расчетливый.

— Вы умная женщина, доктор Эндрюс. Вы прекрасно знаете, как себя подать, чтобы избежать подозрений. Большинство людей под таким давлением сломались бы, но не Вы. — Он склоняет голову набок. — У Вас есть подготовка, опыт. Вы знаете, как управлять ситуацией, верно? Как использовать ответы и язык тела, чтобы выглядеть определенным образом?

Его слова рассекают воздух, но я не вздрагиваю. Моя работа – изучать реакции людей и читать язык их тела. Но он прав насчет меня. Это не первый раз, когда я использую свои знания в своих интересах.

Уголки его рта подергиваются, как будто он сдерживается. Он ненавидит это. Ненавидит, что я не сломалась. Но за холодом в его взгляде мелькает уважение. Он понимает, что я не такая, как все, с кем ему приходилось иметь дело.

Как и Призрак, этот мужчина – один из немногих, кто не стал недооценивать меня.

Брукс откидывается на стуле, его плечи опускаются.

— Я видел гениальные умы вроде Вашего раньше. Людей, которые считают себя неприкасаемыми. Которые думают, что могут перехитрить всех вокруг, потому что слишком умны для собственного блага. — Он делает паузу, его глаза впиваются в мои. — Но вот в чем дело, доктор Эндрюс. Гениальные умы? Они допускают ошибки. Рано или поздно. И когда это происходит, я всегда рядом.

Я вскидываю подбородок.

— Я знаю свои права. Либо Вы меня арестовываете, и я требую адвоката, либо я ухожу.

Повисает тишина, густая от невысказанных обвинений. Затем Брукс криво усмехается – сдержанно, зло, с явным раздражением – и медленно поднимается.

— Вы свободны, но не стройте планов на поездки.

Он отступает в сторону и с нарочитой медлительностью открывает дверь, демонстрируя власть.

— И не думайте, что всё кончено. Я буду за Вами следить, доктор Эндрюс. Я всегда ловлю своих убийц.

— Удачи с этим.

Ведь он уже в тюрьме.

Я собираю свои вещи и встаю так спокойно, как только могу, хотя сердце колотится в груди, а ноги предательски дрожат. Не сказав больше ни слова, выхожу из комнаты, оставляя за спиной холодную допросную и фотографии изуродованного тела Мэйсона.