Страница 10 из 75
К вечеру шестого дня, когда на горизонте показались яблоневые сады и черепичные крыши Баньё, в распоряжении Луизы оставался всего один ливр, семь су и девять денье… Теперь оставалось лишь молиться о том, чтобы этого хватило на ночлег. Безденежье и чудовищная дорожная усталость окончательно стерли следы былого восторга, и за эту неделю Луиза будто даже повзрослела. Пути назад попросту не было, а вся надежда оставалась лишь на обещанную благосклонность мадам де Ларош-Гийон. И именно сейчас она почему-то казалась как никогда призрачной.
Этой ночью просто необходимо было хорошо выспаться, чтобы был здоровый цвет лица и ясный взгляд, причесаться и переодеться в платье получше. Луиза не должна предстать перед мадам жалкой деревенщиной. Она до смерти боялась, что та может отказаться от своих слов.
Когда карета покатила по широкой центральной улице Баньё, уже смеркалось.
Постоялый двор нашелся без труда. Здесь это было добротное каменное здание в два этажа. Яркий фонарь щедро освещал вывеску, на которой была намалевана дородная краснощекая бабища с огромной связкой золотых ключей. Корявая надпись гласила: «Ключница королевы». Для безграмотных на цепях под вывеской покачивалось традиционное изображение снопа на посеревшей от дождей деревяшке.
Карета остановилась у двери, старый Пьер, считавшийся старшим слугой, с трудом сполз с козел, и какое-то время стоял на полусогнутых. Зря отец отрядил его —старику этот путь оказался почти не по силам. Но из всех четверых один только Пьер знал, как положено вести себя слуге приличного дома. Наконец, он выпрямился, одернул сюртук, поправил шляпу.
Зарешеченное оконце в окованной двери открылось прежде, чем Пьер успел взяться за дверной молоток. В светлом квадрате показалось круглое лицо, до странности похожее на лицо дородной бабищи с вывески.
— Что угодно господам в такой час?
Старик приосанился.
— Моя благородная госпожа желает остановиться здесь на ночлег.
Бабища перевела взгляд, цепко оглядела Луизу, стоящую у кареты, завернувшись в плащ. Посмотрела по сторонам, пересчитала всех визитеров и для верности поглазела на герб на дверце экипажа. Наконец, раздался скрежет отпираемого засова, и дверь открылась. Женщина занимала тучной фигурой весь проем. Волосы прикрывал белый чепец, передник заткнут углами за пояс, на котором позвякивала внушительная связка ключей. Из суконного корсажа буквально вырывалась необъятная грудь, на которую без зазрения совести таращились парни-провожатые.
Из дома потянуло жареным луком и мясом, и Луиза невольно сглотнула моментально проступившую слюну. Есть хотелось смертельно.
Хозяйка заведения вновь бесцеремонно уставилась на Луизу, но, все же, поклонилась:
— Прошу, сударыня. Только не обессудьте — у нас по-простому. Я мадам Триголе, хозяйка.
Луиза кивнула, проходя в помещение.
— Мадемуазель де Монсо. Мне нужна чистая комната и легкий ужин. И горничная, которая поможет раздеться и привести в порядок платье.
Общий зал был совершенно безлюден и мрачен в свете единственного фонаря.
Похоже, все постояльцы разбрелись по комнатам. Луиза развязала тесемки плаща, наслаждаясь влажным дымным теплом. Заметила настороженный взгляд хозяйки.
Скромность туалета ту совсем не обрадовала. Брови трактирщицы поползли вверх:
— Разве мадемуазель путешествует без горничной?
Этот вопрос уже не удивлял. После первой же остановки Луиза сочинила вполне пригодную версию, которую рассказывала уже без всякого смущения:
— Увы, сударыня, моя горничная серьезно заболела в дороге, и два дня назад пришлось оставить ее на попечение кармелиток. — Для особой достоверности она старалась произносить это с легкостью, присущей мадам де Ларош-Гийон, но внутри вся горела от этой лжи, боясь быть пойманной. — Надеюсь, Господь сжалится над ней. Но неотложные дела не позволили мне задержаться.
Мадам Триголе все еще елозила взглядом по платью Луизы, и становилось совсем неловко. В провинции люди были гораздо проще, а здесь создавалось ощущение, что эта бабища способна запросто вышвырнуть за порог Трактирщица невпопад кивнула, видно, собственным мыслям:
— Комната имеется. Во втором этаже. Со свечой, чистыми простынями и окном. За ночь будет стоить семнадцать су.
Луиза лишь сцепила зубы от ужаса. Хозяйка даже еще не окончила расчет.
— Ужин, полагаю, только для вас?
Луиза сглотнула.
— Мои слуги тоже голодны. Обговорите это с Пьером.
Триголе пару мгновений постояла в задумчивости, прикидывая сумму.
— Ужин, услуги горничной, которые окажет вам моя дочь, место в конюшне и овес для лошадей. За все один ливр и пять су, мадемуазель. Если прибавить завтрак.
Луиза поспешно перебила.
— Завтрак не понадобится.
Та кивнула.
— Как угодно, сударыня. — Она посмотрела в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, и истошно заорала: — Колей ,Колей. А ну, спускайся, прислужи мадемуазель. Живо!
Луиза слышала лишь звон в ушах. Один ливр и пять су… Ее сковало ужасом. Это означало, что останется лишь два су и девять денье.
Дочь мадам Триголе оказалась высокой тощей девицей лет шестнадцати. На фоне своей пышнотелой яркой матери совершенно невзрачной, будто бесцветной. Она чем-то неуловимо напоминала Франсуазу. Может, колким взглядом, может, чем-то остреньким, мышиным. Девица произвела неприятное впечатление.
Колет проводила Луизу в комнату в самом конце коридора, запалила свечу.
Внимательно смотрела, как парни внесли дорожный сундук и поставили у стены.
Она постоянно болтала, но Луиза не слушала. Чтобы поскорее выпроводить хозяйскую дочь, она приказала раздеваться. Та ловко раскалывала булавки, расшнуровала корсаж. Ее тонкие длинные пальцы были необыкновенно проворными. Она взялась было за шнурок корсета, но Луиза отстранилась:
— Это оставь.
Девица сверкнула глазами:
— Снять положено. Да и шнуровка вон как разошлась — какая-то неумеха узлы вязала. Разве ж так одевают госпожу?
— Я сказала оставить, — Луиза даже отступила на шаг.
Колет осеклась, поджала губы, но глаза вновь остро кольнули.
— Хорошо, сударыня.
Девица замолчала и вышла за дверь, а Луиза никак не могла отделаться от неприятного скребущего чувства. Сама не знала, почему. Будто тяжелее дышалось.
Хотелось даже распахнуть окно.
Ужин подали довольно приличный. Холодный цыпленок, кусок сыра, мягкая булка с яблочным вареньем и кувшин красного вина с местных виноградников. Луиза съела все без остатка, но вино едва пригубила — ее не оставляло чувство тревоги, и хотелось сохранить трезвый рассудок.
Луиза заперла дверь на засов, уже привычным жестом проверила тайник за планкой корсета, погасила свечу и легла в постель. Но, вопреки чудовищной усталости, сон не шел. Луиза время от времени проваливалась в липкую дремоту, но полноценным отдыхом это никак нельзя было назвать. Два су и девять денье.
Два су и девять денье.
Луиза знала адрес отеля мадам де Ларош-Гийон, но только сейчас задумалась о том, что герцогини попросту может не оказаться в столице. Отдаст ли она распоряжения на ее счет? Иначе не останется ничего, кроме как продать тетушкин жемчуг, чтобы прожить какое-то время. Но это представлялось самым последним шагом. Отчаянным.
Два су и девять денье.
Луиза будто в лихорадке вынырнула из полусонного морока, облизала пересохшие губы. Ее буквально сковало тревогой. Два су и девять денье… Но к этому беспокойству примешивалось еще что-то, что буквально ощущалось кожей, плыло в воздухе. Она замерла, перестала даже дышать, прислушиваясь. Стояла звенящая тишина, но Луиза отчетливо осознавала, что в комнате она не одна.