Первый день смерти

– Ту, которой он лапшу на уши вешал? Конечно, помню! Втирал, что он француз, – безмятежно объяснил переводчик. – Клеил, короче. Она и купилась, глупая. Небось решила, что он на ней женится и во Францию увезет. Тоже мне, мадам...

Договорить переводчик не успел. Я метнулась к нему и отвесила тяжелую пощечину.

– Мразь!

Мужик схватился за щеку.

– Кретинка!

Я попыталась вцепиться ногтями ему в рожу, но Севка схватил меня за руки и быстро вытолкал из номера. За нами немедленно защелкнулся дверной замок.

– Шпана малолетняя! – крикнул переводчик из своего безопасного убежища. – Ничего, вас сегодня же на улицу выкинут! Придурки!

– Молчи! – велел Севка, все еще крепко держа мои запястья. – Слышишь меня?! Молчи! Не отвечай ему!

Я вырвала руки, закрыла лицо. Между пальцами пролегли влажные дорожки.

– Маринка догадалась, что он не француз, – сказала я сквозь слезы. – Она мне говорила, но я не обратила внимания. Это я во всем виновата.

Севка неуверенно взял меня за плечи, притянул к себе. Я всхлипнула и уткнулась носом в колючий ворот его свитера. На секунду стало легче, потом боль вернулась с утроенной силой. Я отстранилась, вытерла глаза.

– Нужно поднимать ребят.

– Да, – мрачно согласился Севка. – Боюсь, у нас большие неприятности.

Не стану долго распространяться, какое впечатление произвела новость на Дуньку с Ванькой. Они сидели словно пришибленные.

– Может, обратимся в милицию? – предложила Дунька. – Вань, как ты думаешь?

Ванька молчал и трясся.

– Тебе холодно? – спросила я.

Ванька покачал головой.

– Почему ты дрожишь?

Ванька разомкнул синюшные губы и тихо прошелестел:

– Пройдет. Не обращай внимания.

Севка уселся на край кровати, разлохматил волосы и уставился на нас.

– Ну? – спросил он. – Что делать будем? Звоним в милицию?

– Может, подождем еще немного? – неуверенно предложила Дуня. – Вдруг Маринка сама вернется...

Она не договорила и заплакала. Севка хрустнул пальцами.

– Ладно, – сказал он. – Давайте не будем притворяться. Маринка попала в беду. Надеюсь, с ней все в порядке. – Дунька громко всхлипнула, но перебить не осмелилась. – Значит, если мы хотим ей помочь, нужно звонить в милицию.

– Человек считается пропавшим только через трое суток, – напомнила я.

– Да, правильно, – подтвердил Севка упавшим голосом. – Только через трое суток. Что же делать?

– Обыскать гостиницу, – сразу ответила я. – Сообщить охране о пропаже человека. Расспросить всех, кто был вчера на проклятом карнавале. Может, кто-то видел, как они уходили. Я имею в виду... – Я запнулась. В горле образовался противный комок.

– Мы поняли, – пришел на помощь Севка. – Возможно, они уехали на машине, и кто-то это видел. Так?

Я кивнула. Сделала осторожную попытку проглотить комок, и мне это удалось. Севка поднялся с кровати и скомандовал:

– Пошли вниз. Нужно все рассказать администратору.

Ванька поднялся на ноги и тут же пошатнулся. Дуня схватила его под локоть, испуганно заглянула в лицо:

– Что с тобой?

Ванька помотал ладонью.

– Все нормально.

– Присмотри за ним, – шепнула я Дуне. Она кивнула, и я бегом устремилась по коридору вслед за Севкой.

Через сорок минут охрана гостиницы обшаривала коридоры и подсобные помещения.

Администрация выслушала наш рассказ с недоверием, но все же приняла меры для обеспечения безопасности гостей. В частности, охранникам на входе было приказано пускать в гостиницу только постояльцев.

Мы сидели в холле и молчали. Помощь, предложенную в самом начале, охранники отвергли в довольно грубой форме: нам просто велели не мешаться под ногами.

– Может, позавтракаем? – спросил Севка. – Силы еще понадобятся.

Я взяла Ванькину руку, осторожно пожала безвольную ладонь. Меня беспокоило состояние приятеля. Он непрерывно дрожал, его губы из синих превратились в белые.

– Ванечка, давай позавтракаем, – предложила я.

Ванька молча потряс головой. Его лихорадило все сильней.

– Ну, хотя бы чаю выпьем... – начала я, но не договорила.

Из-за двери, ведущей в служебные помещения, раздался дикий визг, переходящий в ультразвук. На секунду мы оцепенели.

Первым опомнился Севка. Взметнулся над диваном, бросился на крик. Следом побежала я.

Мы распахнули дверь с надписью «Служебный вход» и побежали по длинной ковровой дорожке. Перед полуоткрытой дверью с табличкой «Реквизит» Севка притормозил. Крик несся оттуда. Севка оглянулся на меня и толкнул дверь ногой. Нашим глазам открылось странное зрелище.

На полу, заваленном карнавальными костюмами, сидела милая девушка Анечка с перекошенным от ужаса лицом. Тушь, потекшая по щекам, превращала лицо в уродливую гротескную маску, широко раскрытый рот казался кривым.

Севка взял костюмершу за плечо и сильно встряхнул. Анечка повалилась набок и осталась лежать в неудобной позе, приклеившись взглядом к чему-то, находившемуся за моей спиной. Я невольно обернулась.

В углу стоял диван, на котором были в беспорядке разбросаны нижние юбки. Присмотревшись, я заметила, что из-под них выглядывают носки знакомых туфель. Их Маринка надела вчера вечером, перед карнавалом.

Тут я наконец осознала, что беспорядочная груда юбок и оборок вовсе не была такой уж беспорядочной. Я увидела бледную руку, свесившуюся с дивана, сведенные судорогой пальцы... Рука была испачкана чем-то красным. Испачкан был лиф платья с глубоким декольте. Под левой грудью пятно расплылось особенно сильно. Кровь? Неужели кровь? Не может быть!

Я подошла ближе и увидела белое Маринкино лицо. Глаза подруги были закрыты, из уголка рта брала начало высохшая красная струйка. Рядом с диваном лежал кусочек картона с короткой надписью, отпечатанной на машинке: «Первый день смерти».

Я уронила бумажку на пол и, как лунатик, двинулась к дивану. Бред!..

Меня перехватила твердая Севкина рука.

– Не подходи.

– Нужно помочь, – возразила я совершенно спокойно. – Ты же видишь: Маринка ранена.

Севка заглянул мне в глаза.

– Нет, – сказал он. – Она не ранена. Она убита.

За спиной раздался судорожный вздох. Я обернулась и увидела Дуню. Она смотрела на диван не отрываясь, и безумие, светившееся в ее глазах, казалось зеркальным отражением моего взгляда.

– Надо вызвать милицию, – сказал Севка, подхватил нас под руки, потащил к выходу. Мы шли, не сопротивляясь. Только все время оглядывались, словно ожидали, что Маринка встанет и пойдет за нами. Шок в чистом виде.

На пороге лежал Ванька. Его губы были синего цвета, тело изгибалось и билось в мучительных рваных судорогах. Севка рванулся к нему, приподнял Ванькину голову, уложил к себе на колено и отчаянно выкрикнул:

– Ложку! Дайте ложку, иначе он задохнется!

Дунька вдруг закатила глаза под лоб и повалилась на ковровую дорожку. А я бросилась назад, в комнату, схватила со стола чайную ложку и протянула ее Севке. Тот с усилием разжал Ванькины зубы, сунул ложку в рот, придержал бьющееся тело. Ванька судорожно дернулся в последний раз и затих.

– Все в порядке, Улька! – выдохнул Севка. – Ванька дышит.

Я огляделась.

Комната напоминала поле битвы. На диване лежала Маринка. На полу друг возле друга неподвижно распростерлись Дуня с Анечкой, неотличимые от трупов. Только глаза у Анечки, в отличие от Дуни, были широко открыты. На ковровой коридорной дорожке замер притихший Ванька, Сева поддерживал его голову.