Страница 53 из 134
- Абиш-ага, родной, как вы доехали? Здоровы ли? Отчего такой бледный?
Абиш, поочередно расцеловав Аубакира и Пакизат, обернулся к Какитаю и, улыбнувшись ласково, ответил ему:
- Айналайын, Какитай, я вполне здоров!
И на самом деле - его лицо заметно оживилось, порозовело, и выглядел он веселым, счастливым. Абиш стал расспрашивать о близких, о здоровье отца.
Тут подоспели и остальные встречающие, спрыгивали с коней и подбегали к повозке. Радостно приветствовали, обнимали, целовали Абиша, подходя по одному. Когда все на дороге поприветствовали его, Абиш вернулся в повозку, где его ждал брат Магавья. Тот подозвал Какитая, протянул к нему руки, обнял, расцеловал и усадил рядом с собой. Улыбаясь, Магаш стал подшучивать над братом-сверстником:
- Е, когда ты улыбаешься, нос твой на лице куда-то исчезает! И как только твоя Салиха терпит такого несуразного, у которого нос с ноготок!
- Салиха рассуждает по-другому! - отвечал Какитай, посмеиваясь в усы. - «Нос курносый - не беда, лишь бы не безбородый, как Магаш!»
С другой стороны от Абиша уселась Пакизат. И повозка, окруженная верховыми, стремительно покатила по долине в сторону аула Абая, наполненная смеющимися, радостными молодыми родственниками, ликующими от счастья встречи после долгой разлуки.
Колокольчик на дуге коренного заливался радостным звоном, бодрым тактом своих ударов отмечая рысистый бег тройки и словно подзадоривая коней. Красивый тарантас с откинутым кожаным верхом в громыхании колес несся по каменистой дороге, узкой лентой протянувшейся по ковыльной степи.
Абиш, в белом мундире, в фуражке, сидел напротив своих младших братьев и любовался ими. Радость их встречи грела его сердце. Они то принимаются подшучивать один над другим, то умолкают и сияющими глазами смотрят друг на друга. Каки-тай одинаково соскучился как по Абишу, так и по Магашу, - ведь по его отъезду в город времени тоже прошло немало. Приняв решение встречать Абиша в городе, Магаш пробыл там два месяца. На обратном пути к аулу отца Магавья рассказал старшему брату, что Какитай ему особенно близок среди всех его родных и сверстников.
Абиш стал расспрашивать у Какитая, где какие аулы расположились с весны этого года. В урочище Барлыбай на берегу реки разбил стан аул Абая. Остальные аулы Иргизбая откочевали на дальние джайлау. Аул отца задержался с откочевкой в связи с ожиданием двух сыновей Абая.
Многочисленная вытянутая колонна всадников, сопровождавшая повозку, приближалась к Барлыбаю, быстрой рысью продвигаясь через зеленую ровную долину в сторону аула, вольготно раскинувшегося на берегу реки.
К этому часу переполох и суета улеглись в ауле, люди собрались единой толпой за Большой юртою Абая и Айгерим. Все ожидали появления путников на степной дороге. Абай стоял в середине толпы. На нем был длинный блекло-желтый бешмет из китайской чесучи. Тонкая летняя одежда, свободно облегая, подчеркивала дородность его крупного тела. Черный бархатный жилет и белая рубаха, видневшиеся под распахнутым просторным бешметом, были ему к лицу, придавали вид благородного, почтенного человека. На крупной его голове поседевшие волосы, - над высоким лбом и на висках, - словно отступили вверх, отчего лицо Абая стало еще более одухотворенным, мудрым и красивым, чем даже в его молодые годы. В бороде, не очень густой, подстриженной, тоже пробивалась седина. Однако узкие длинные брови были все еще черны, и на лице не виднелось морщин.
В толпе вокруг Абая были почти одни женщины. Рядом с ним стояла бледная Айгерим, со слезами радости в глазах. На встречу с байскими детьми пришло немало работников в будничной бедной одежде - конюхов, доярок, доильщиков кобылиц. Кроме стариков от «соседей», других аксакалов здесь не было.
Когда многолюдная процессия встречавших приблизилась к аулу, то всеобщее внимание привлек Дармен своим громким криком:
- Пропустите повозку вперед! Аул не нас ждет - встречает Абиша! Не атшабары мы, так нечего и скакать впереди, первыми влетать в аул! Все - попридержите-ка своих коней!
До самого края аула Баймагамбет гнал тройку саврасых ровной дорожной рысью. Когда толпа, с Абаем посреди, всколыхнулась, пришла в движение, Абиш опять, не дожидаясь полной остановки повозки, легко соскочил с нее и быстро направился к отцу, протягивая к нему руки.
И Абай принял сына в свои широкие объятия, крепко прижал к себе и замер. Затем дрожащими губами стал целовать лицо сына, его глаза, уши, - и долго не выпускал из рук. И кроме этих неистовых, крепких мужских объятий отец с сыном пока не обменялись ни единым словом. Когда Абай, наконец, отпустил Абиша и чуть отступил назад, - неузнаваемым стало лицо постаревшего отца. Обычно смуглое, сейчас оно от сильного волнения побледнело и стало серым.
Абай не видел никого другого вокруг, какое-то время пребывал в состоянии полного замешательства.
Абиш, в белой военной форме, в погонах юнкера, сейчас, после родительских объятий, сделался сущий ребенок, и со звонким смехом, сверкая начищенными пуговицами юнкерского мундира, закрутился в вихре объятий и поцелуев родни, среди белых головных платков своих матерей, соседок и соседей, многочисленных тетушек-женге, среди стариков и старух. Однако фуражку с блестящей кокардой предусмотрительно держал в руке. Все с большим любопытством осматривали эту фуражку, белый мундир, ярко сверкающие на нем медные пуговицы.
Его редковатые, гладко зачесанные каштановые волосы были припомажены. Широкий, рано начавший лысеть лоб был ясным, открытым. Абиш был строен, тонок, изящен. С заметным, красивым, прямым носом, в своей юнкерской форме, которая так шла ему, Абдрахман был очень красив. На губах, тонкого рисунка, играла добрая юношеская улыбка.
Долгие объятия, лепет приветствий со слезами на глазах, ласковые, добрые пожелания счастья от матерей и старших тетушек. Благословения стариков-соседей... Все хотели сказать ему доброе слово.
- Жаным, душа моя, ну, как доехал?
- Свет мой ясный! Пусть дарует тебе Всевышний здоровья!
- Опора наша! Как долго пришлось тебя ждать!
- Айналайын, Абиш! Солнышко мое!
- Радость-то какая для твоих родителей!
- С благополучным прибытием, родной!
Теплые слова, приветливые восклицания, умилявшие всех, кто их слышал, сопутствовали Абишу до самого входа в Большую юрту.
И вот уже уселись все на торе, Абай внимательным взором окинул лицо сына, спросил:
- Что-то ты похудел, Абиш. Здоров ли?
И тотчас подхватил Кокпай:
- Может, знания в этом городе дают хорошие, а вот еду, видимо, неважную! Вон, высох весь, как жердь!
Отец начал расспрашивать Абиша про учебу в Петербурге. Оказалось, он поступил в Михайловское артиллерийское училище не по доброй воле, но ввиду вынужденных обстоятельств. Он хотел учиться в Политехническом институте, однако не получилось. И Абиш, улыбнувшись, напомнил отцу строки его стихов:
- Учись, мой сынок, - завет мой таков -
Для блага народа, не для чинов... -
Ага, я не забыл эти ваши слова! Конечно, хотелось в политехнический, но в прошлом и нынешнем году возможности такой не было... Придется некоторое время поучиться в этом училище. Закончу его - буду думать о дальнейшем образовании.
Чуткий Абай не стал выяснять подробности, он молвил спокойно:
- Науки плохой нет. Для таких как мы, жаждущих знаний, любая наука бесценна, как золото. Свет мой ясный, ты только учись, набирайся знаний, а родители твои слова не скажут против, веря, что любые науки пойдут тебе на пользу. Нам одинаково будет дорого, сынок, кем бы ты ни стал - офицером, инженером, адвокатом. Лишь бы это пошло на благо твоего народа, у которого немало и трудностей, и печалей, и забот. Желаю тебе