Страница 9 из 120
Сейчас же… сейчас моё сердце билось с бешеным ритмом, а ноги казались слишком тяжелыми. Я едва не теряла равновесие от собственного волнения.
Рука герцога, которая все еще лежала на моей спине придавала мне легкое чувство уверенности, что я, вот так легко и просто, могу не ожидая обращения его Величества, взять и подойти к нему сама, без страха и волнения.
Его Величество король Людвиг Третий восседал на троне с такой невозмутимостью, находился в своей роли столь естественно, что даже без явных атрибутов власти можно было легко догадаться, что король именно он. По обе стороны от него стояли его ближайшие советники — молчаливые, внимательные, словно тени.
К нему приблизилась группа лордов, каждый из которых нес на себе символы статуса, у каждого на груди блестел значок члена совета. Среди них я сразу узнала лорда Хоммея — одного из самых неприятных людей, с кем мне доводилось иметь дело. Искушённый политик, игрок по натуре и не только в политике, он всегда казался мне опасным человеком, чей истинный характер, всегда был скрыт под маской обходительности.
Рядом с ним стояла его дочь, леди Мариана — безусловно, красива, грациозна и ослепительна, как картина, написанная уверенной рукой мастера. Но в её образе было нечто тревожное. Она выбрала для своего дебюта платье цвета, совершенно неподобающего юной девушке, впервые появляющейся при дворе. Вместо традиционных белых, кремовых или пастельных тонов, светлых оттенков, символизирующих чистоту и готовность к браку, она предстала перед нами в роскошном оранжевом наряде с явным жёлтым отливом, расшитом сверкающими драгоценностями в тон. Наряд был великолепен — но слишком откровенен в своём послании.
Цвет одежды — это своеобразный язык. И пусть мужчины редко осознают силу этой невербальной речи, а иногда и вовсе не знакомы с таким способом коммуникации, мы, женщины, читаем эти сигналы безошибочно.
Светлые оттенки — белый, бледно розовый и голубой— безопасны, одобряемы, предназначены для юных, незамужних девушек. Тёмные тона — удел замужних, зрелых дам. Глубокие зелёные или синие цвета говорят о мудрости, достоинстве, уверенности. Красный — смелость, страсть, заявка на власть и темперамент. Его, как и фиолетовый, носили те, кто хотел продемонстрировать богатство и силу рода. А вот жёлтый — это совсем другое.
Жёлтый, хоть и яркий, тёплый, жизнерадостный, нёс в себе опасную ноту. Он ассоциировался с предательством, обидой, вызовом. Его надевали женщины, желавшие привлечь внимание к своей боли, готовые сообщить миру о несправедливом поступке их мужа, или… своей обиде и ярости. Иногда сплетники и вовсе толковали его как сигнал о к мщению, готовности нанести ответный удар по дорогому супругу.
Леди Мариана явно не случайно выбрала этот оттенок. Да, времена изменились. Да, сейчас у девушек больше свободы в выборе нарядов. И многие бы списали этот поступок на неосведомлённость или юношеское стремление к эпатажу. Но я — нет. Я видела во всем этом другой сигнал.
Перед нами стояла стайка дам, будто нарочно выстроившихся в полукруг. Среди них я без труда узнала леди Лиззи и баронессу Кринс — обе недавно гостили в нашем замке. Они что-то живо обсуждали, склонив головы друг к другу, и то и дело бросали взгляды в нашу сторону. Мне и без того было ясно, кто стал темой их шепота. После свадьбы именно эти две дамы имели редкую привилегию увидеть мою новую жизнь изнутри. Теперь же они наверняка делились своими наблюдениями с остальными.
Леди Лиззи, как всегда безупречная, появилась перед нами в платье небесно-голубого шелка, так тонко сшитом, что ткань словно плыла по воздуху. Она подошла к своей подруге, леди Мариане, с лёгкой грацией, обняла её, и громко — чуть громче, чем требовали приличия, — восхитилась её смелостью:
— Ах, Мариана, какое смелое сочетание! Кто бы решился надеть желтый да ещё и с золотом — кроме тебя, разумеется. Женщины должны сами выбирать, что им носить, не правда ли?
К их кружку присоединились еще две дамы, и тут в зале стало ощутимо тише.
Герцог взял меня под руку и повел сквозь толпу, привлекая всеобщее внимание.
Феликс всегда притягивал взгляды, даже до того, как его имя стало звучать всё чаще на королевском совете. А теперь и вовсе каждое его появление в обществе воспринималось как событие. Он не носил ни колец ни печатей, ни даже цепей с гербом — только простое кожаное обмундирование, белая рубашка и черный плащ с серебряной застёжкой.
Кто-то мог бы назвать это демонстративной скромностью, кто-то — вызовом моде. Злые языки могли бы пускать слухи о бедности, так вероятно бы поступили с любым, кроме него. А среди дам это стало своего рода фетишем. Я слышала, как одна из них говорила:
— Видели? Он опять так просто одет. Это… дерзко. В самом лучшем смысле, ведь украшения не отвлекают внимание от тела.
Их шёпот не раздражал меня — сначала. Но стоило услышать за спиной сдавленный смешок и обрывок фразы «…если бы он не был женат…», как тонкая игла ревности вонзилась куда-то под рёбра. Я сжала руку мужа чуть сильнее.
Он обернулся, посмотрел на меня — спокойно, уверенно. Утвердительно кивнул.
Словно говорил: «Я здесь. Всё в порядке.»
Мы подошли ближе к трону. И в этом шуме тронного зала я слышала, как по мраморному полу гулко отдаются наши шаги — точно звук колокола, возвещающего начало чего-то нового. Феликс сделал шаг вперёд и склонил голову, не теряя осанки.
— Ваше Величество, — произнёс он ровно, с той твёрдостью, что не требует повторения, — позвольте представить вам мою супругу, леди Оливию.
Он слегка повернулся в мою сторону.
— А также, вы помните, мою сестру, леди Ариану, которая прибыла с нами и следует позади, в сопровождении своей гувернантки и сэра Артура.
Король Людвиг поднялся с трона нехотя, как будто поднимал всю тяжесть королевской власти. Его мантия была роскошна — пурпурная, отороченная мехом снежного лиса, переливающаяся при каждом движении. Но видно было, что она стесняет его. Даже корона, усыпанная рубинами, выглядела так, как будто давила на виски.
Людвиг был чуть старше Феликса, но по нему не скажешь: лицо гладкое, ухоженное, словно за ним ежедневно следили лучшие лекари и мастера красоты.
Его фигура выдавала дворянина, но не воина, в отличие от герцога, в фигуре короля было меньше воинской закалки: плечи не столь широки, походка мягче, движения — изящны, но лишены военной выучки.
И всё же, когда король посмотрел на нас, в его глазах сверкнула внимательная, опасная искра — человек, привыкший управлять не мечом, а словом.
— Рад знакомству, герцогиня Терранс, — произнёс он, подходя на шаг ближе. Его голос был мягким, почти ласковым, но в каждом слоге сквозила уверенность, осведомленность, присущая тому, кто знает цену себе и другим.
Он посмотрел на меня чуть дольше, чем было бы уместно.
— Герцог получил достойную жену. Ваше присутствие здесь — украшение двора.
Я склонилась в реверансе. Спокойно, точно как учили, точно также как практиковалась много лет в этих самых стенах.
— Благодарю, Ваше Величество, — ответила я. — Для меня честь стоять перед вами.
Я чувствовала — не видела, а именно чувствовала — как весь зал замер. Женщины затаили дыхание, мужчины оценивали меня. Они изучали всё: как я выгляжу в этом реверансе, как я держу подбородок, не отведу ли я взгляд от короля раньше времени. И я знала, что с этого момента моя роль при дворе перестаёт быть формальной.